Казалось, ничто не переменилось, но нет, переменилось все. Те же жалобы, что и прежде, — не верилось, что прошли годы, — и все-таки все было иным. Сама атмосфера была какой-то напряженной и враждебной. Огюст смотрел на них словно со стороны. «Дега слишком уж занят самим собой, — думал он, — а Мане скорее тактичен, чем дружелюбен; Моне сдержан и мрачен. Только Фантен все тот же душа нараспашку, и Ренуар все так же приветлив и добр». Фантен познакомил его с Камиллом Писсарро, человеком средних лет, длинная белая борода и венчик седых волос придавали ему вид библейского пророка.
— Он художник, — пояснил Фантен. — Поборник пленэра, как и Моне.
Писсарро улыбнулся мягкой улыбкой и подвинулся, чтобы дать место Огюсту. С остальными Огюста не познакомили.
Дега, не обращая внимания на Огюста, обрушился на внимательно слушавшего его Мане:
— Мы всю душу, все силы вкладываем в нашу выставку, а ты — на попятный.
— Я на попятный? — изумился Мане. — Я никогда не говорил, что собираюсь выставляться.
Дега резко прервал его:
— Но ты ведь готовишься к Салону?
— И я, — попытался вставить слово Огюст. — Если только примут. Разве это преступление?
Дега бросил на него презрительный взгляд, но не снизошел до ответа.
— А где же еще выставляться? — спросил Огюст.
— Верно, где? — поддержал Мане.
Дега сказал:
— Вы же знаете, какие надежды возлагаем мы на предстоящую выставку.
— Какую выставку? — Огюст почувствовал себя пришельцем с другой планеты.
Фантен пояснил:
— Та, которую теперь называют Выставкой импрессионистов — уже третья![53] Состоится в апреле.
— Какое вульгарное название, — заметил Дега.
— Это открытый вызов Салону. И на мой взгляд, время тоже неподходящее, — сказал Фантен.
Огюст с удивлением спросил:
— Но ведь ты всегда громче всех требовал для нас отдельной выставки.
— Из этого ничего не вышло, — ответил Фантен. — Были две выставки, и кое-что продалось, но теперь все это приобретает политический оттенок. Правительство, где одни роялисты, объявляет Выставку импрессионистов делом рук республиканцев.
— Какая чепуха, — сказал Дега. — Я роялист и участвую в ней. Мане республиканец — и не участвует. Но что говорить, в нашей политической жизни глупостей хоть отбавляй.
— Даже среди роялистов? — спросил Огюст.
— Они-то и есть глупейшие из всех, — сказал Дега. — А пора бы набраться разума. Поддерживают маршала, этого Мак-Магона, который не выиграл ни единого сражения. Он твердит, что все должно опираться на конституционную основу, а сам сидит в Версале, как Людовик XIV. Он никак не может сделать выбор, а тем временем повсюду царит растерянность.
— Что-то непохоже, что ты растерян, — сказал Огюст.
— А с какой стати? — Дега театрально взмахнул худыми руками. — Я не позволю Салону взять надо мной верх.
Огюст, потрясенный, сказал:
— Настоящая гражданская война.
— А это и есть гражданская война, — ответил Дега. — Как в дни Коммуны. Когда француз воюет против француза, свирепость разрастается. Будь мы хоть вполовину так свирепы с пруссаками, никогда не проиграли бы войну. А теперь и мы, художники, втянуты в такую борьбу. Салон, Институт, Академия стремятся превратить ее в гражданскую войну. Как мы осмелились организовать собственную выставку? Нет нам прощения!
Фантен сказал:
— Значит, и ты хочешь быть таким же фанатиком, если кричишь с пеной у рта, что тот, кто выставляется в Салоне, не может выставляться с тобой вместе.
— Тут нужны строгие меры, — сказал Дега. — Раз не делают уступок нам, то и мы не пойдем навстречу.
— Тупик, вечный тупик. В Бельгии меня попрекали тем, что я делаю слепки с натуры, — вздохнул Огюст.
Фантен сказал:
— Слышали.
— А тут, — продолжал Огюст, набравшись храбрости, — вы передрались между собой. Господи, да чего мне ожидать от Салона, когда вы сами так относитесь друг к другу?
Дега пояснил:
— В лучшем случае безразличия, в худшем — презрения.
— Роден, а почему бы тебе не выставиться у нас? — спросил Моне.
Огюст заколебался. Звучало соблазнительно. Но он будет единственным скульптором, он окажется слишком на виду.
— Я уже подал прошение в Салон. Я должен добиться отмщения, — сказал он.
— Вот и получишь по заслугам, — сказал Дега.
— Но я же пришел к вам за помощью! — воскликнул Огюст.
53
Первая выставка «Анонимного общества художников-живописцев, скульпторов и графиков» состоялась в апреле 1874 года в Париже в ателье фотографа и художника Надара. Ее организаторами были Дега, Ренуар, Моне, Писсарро, Сислей и некоторые другие художники, близкие Мане. Однако сам Мане отказался участвовать в этой, как и во всех последующих, выставке Общества, считая, что следует добиваться признания новой французской живописи в Салоне. В связи с выставкой Общества 1874 года критик Леруа впервые употребил иронический термин — «импрессионизм» (производное от названия пейзажа Клода Моне «Восход солнца. Впечатление» — по французски, «Impréssion»). В дальнейшем этим термином стали обозначать новое течение во французском искусстве, оппозиционное салонно-академическому направлению. Однако некоторые члены группы, прежде всего Дега, не принимали это название. Вторая выставка группы состоялась в 1876 году, третья — в апреле 1877 года. Последняя, восьмая по счету, выставка импрессионистов была организована в 1886 году.