И вот по прошествии десяти месяцев с того дня, как он потерял работу, случилось нечто совершенно неожиданное. Однажды Гильермо, прогуливая в коляске Айноа, оказался на площади Де-лос-Фуэрос и столкнулся со своим приятелем Маноло Самарреньо. Маноло увидел его первым, остановил знаком и с улыбкой подошел. Он сообщил Гильермо весьма обнадеживающую новость. Что? Вручил ему записанный на листке бумаги телефонный номер. Пусть обязательно позвонит, лучше прямо сегодня, потому что освободилось место в гипермаркете “Мамут” – они срочно ищут человека на замену.
– Позвони. Вдруг тебе повезет, только не тяни.
Так и получилось, что Гильермо променял грибы и крапиву на цифры и счета. Зарабатывал он меньше, чем на фабрике, но все-таки зарабатывал. В считанные дни к нему вернулись хорошее настроение и желание жить. Он снова стал добрым, разговорчивым, щедрым и попросил у Аранчи прощения за те злосчастные месяцы, когда так ее терзал, – она же должна понять, как он страдал все это время.
– Двое детей, их надо кормить, ну, сама понимаешь.
Получив первую же зарплату, Гильермо пригласил жену в ресторан. А на следующий день, вернувшись с работы, подарил ей розу. Аранча без лишних церемоний поставила розу в воду, потому что в детской, как всегда, плакала Айноа. А назавтра, едва муж вышел из дому, швырнула цветок в помойное ведро.
88. Окровавленный хлеб
Четверг 25 июня. Гильермо с Аранчей сумели одновременно взять по неделе отпуска. Так получалось далеко не всегда, а вот на этот раз им повезло. К тому времени оба они работали, так что могли позволить себе отдохнуть, пусть и весьма скромно. А поскольку дети уже подросли (Эндике было шесть лет, девочке без малого четыре), их можно было брать с собой в поездки и не возиться с ними как с младенцами, лишая себя многих удовольствий.
Вчера они вчетвером съездили на пляж в Биарриц, сегодня наступил черед обеда у бабушки Мирен, а завтра – ну, там будет видно. В семье уже появилась машина, хоть и подержанная. Не бог весть что, конечно, но для их потребностей вполне сгодится.
В тот четверг, еще утром, вдруг выяснилось, что у них нет хлеба на ужин. Но эту проблему решить было легко. Гильермо: пусть бы все наши беды были вроде этой. И он вызвался прямо сейчас отправиться в булочную и купить половину большого батона. Потом, уже стоя у распахнутой двери, весело спросил, кто хочет пойти вместе с ним. Специально спросил – чтобы разделить хотя бы на время детей, которые вечно ссорились. Аранча сказала:
– Возьми Эндику, он меня уже довел до белого каления.
И отец взял с собой Эндику (ну, давай руку, чемпион).
Этот четверг они никогда не забудут, ведь он мог стоить им обоим жизни. И они были бы не первыми и не последними. Потому что прошли совсем близко от черного мотороллера, начиненного взрывчаткой. Гильермо отлично это запомнил (чем хочешь могу поклясться!).
Аранча:
– Точно мимо проходили?
У Гильермо не было ни малейших сомнений, потому что он разозлился, увидев, что мотороллер оставили прямо на тротуаре, и даже что-то такое сказал по этому поводу сыну, что-то вроде того, что, мол, так делать нельзя, это очень плохо, – короче, проклятую машину они видели.
Потом, еще через сколько-то метров, уже у дверей булочной, встретили Маноло Самарреньо, который вышел оттуда с батоном в руках. Было чуть больше десяти, минут пять или десять одиннадцатого. И Маноло, пока они обменивались с Гильермо дежурными приветствиями, ласково потрепал Эндику по голове.
На улице, прямо у двери булочной, его ждал охранник. Охранник? Да, конечно. Дело в том, что в декабре в одном из баров Ируна убили его друга Хосе Луиса, и Маноло заменил его на посту члена муниципального совета от Народной партии[97] в аюнтамьенто Рентерии. Гильермо, узнав об этом, бросил:
– Дело опасное.
– Знаешь, Гилье, если бы я ходила в церковь, я бы стала за него молиться. Боюсь, помощь Господа Бога очень ему понадобится. Но если и с ним что случится, не вздумай занять его место, понял? – заметила Аранча.
– Чтобы я?.. Ты с ума сошла. Я еще жить хочу.
Не успел Маноло вступить в новую должность, как ему сожгли машину. Его по-всякому обзывали, развешивали плакаты с оскорбительными надписями под его фотографией, а имя писали в центре мишени. Но он не трусил. Сделал заявление для прессы: “Здесь я родился и здесь останусь”. И действительно остался – на неделю, еще на одну, но ненадолго, до своего последнего часа, до того июньского четверга, когда он вышел купить хлеба и остановился на несколько минут поболтать с Гильермо.
97