Он нашел Рамунчо в страшном волнении.
– Амайя.
– Что с ней такое?
– Ее нет, она убежала. Я на минуту вышел за хлебом, а когда вернулся, дверь квартиры была распахнута, а дочка исчезла.
Горка обнял его, стараясь утешить. Рамунчо дал волю воображению. Он рисовал себе самые страшные картины. Девочка, убегая, могла попасть в руки банды преступников. А если представить себе, что это могут быть торговцы органами или те, кто занимается секс-бизнесом? Он уже предвидел, что его лишат права видеться с ней или даже посадят в тюрьму на долгие годы.
– А на улице искал?
– Да, спрашивал и в лавках, и в барах. Никто ее не видел. Что делать? Звонить в полицию? Но если я позвоню, новость попадет в газеты, дойдет до моей бывшей жены, дело будет раздуто до немыслимых масштабов.
– Давай пройдемся по округе, поглядим как следует. Ты иди по одному тротуару, а я пойду по противоположному.
Далеко они не ушли. Соседка, встреченная у подъезда, сообщила, что девочку видели на крыше. Там она действительно и была. Спокойно сидела в центре квадрата, выложенного из фотографий, взятых из отцовского альбома. Счастливый Рамунчо схватил ее на руки. Ни слова упрека. Горка принялся собирать снимки. Амайя же, которой было в ту пору одиннадцать лет, вернувшись в квартиру, заявила с обычной своей серьезностью, что хочет уехать к маме.
95. Вино из оплетенной бутыли
JOSE MARI ASKATU[100]. Это было первое, что бросилось в глаза Горке, едва он вышел из автобуса. Огромное полотнище, растянутое между двумя домами. И дальше, тут и там, плакаты с фотографиями брата и тем же требованием освободить его. Вот таким образом создаются герои. Таким образом манипулируют человеческим сознанием. Знали бы здешние люди, какое отвращение все это у меня вызывает. Горка шел быстро, подгоняемый желанием/надеждой, что никто не встретится ему по дороге к родительскому дому.
У дверей бара его остановила компания парней. Он застыл посреди тротуара – с вялой улыбкой на губах, лениво прикрыв веки, – и вытерпел пять-шесть объятий, при этом некоторые тела были влажными от пота.
– Мы с вами.
– Если что надо, только свистни.
Он выдавил из себя скупые слова благодарности и больше не знал, что сказать. Пусть думают, что он сильно расстроен из-за ареста Хосе Мари. Они пригласили Горку выпить с ними. Слышь, пошли! Он нацепил на физиономию самую грустную из своих масок, пока объяснял – не столько озабоченно, сколько робко, – что должен как можно скорее повидать родителей. Говорил по-баскски хорошо модулированным голосом, и это всегда производило на слушателей впечатление, о чем он знал. В других обстоятельствах его, наверное, все-таки затащили бы к барной стойке, хотел он того или нет. На сей раз они отнеслись к отказу с пониманием и быстро от Горки отстали. А тот пошел своей дорогой, хотя спина у него горела от дружеских похлопываний.
Подъезд с привычным запахом и в привычном полумраке. И вдруг кто-то обнял его у самой первой из трех ступенек. Кто? Человек в черном, у которого отвратительно пахло изо рта. Дон Серапио только что вышел из родительской квартиры.
– Приехал, чтобы быть рядом со своей семьей в столь трудный для всех вас миг? Похвально, сын мой, похвально. Как вижу, ты уже превратился в настоящего мужчину и при этом в мужчину здравомыслящего. Твоя мать держится отлично. Железная женщина, так ведь? Об отце я тревожусь больше.
Очень скоро глаза привыкли к скудному освещению. И Горка увидел елейную физиономию священника, водянистый блеск его глаз. Теперь дон Серапио казался ниже, чем прежде. Как будто начал усыхать.
– Бедный Хошиан. Остается надеяться, что Господь будет милостив к нему. Уж и не знаю, как он со всем этим справится. От твоей матери я узнал, что он весь день торчит у себя на огороде. Даже обедать не приходил.
– Тогда я сразу пойду туда к нему.
– Ступай, сын мой. Я неустанно молюсь и за вас, и за Хосе Мари. Молюсь и прошу, чтобы с ним там обходились по-человечески. Не падай духом. Крепись. Ты нужен своим родителям. А как идут у тебя дела в Бильбао?
– Хорошо.
Священник на прощанье легонько похлопал его по руке, ближе к плечу, что Горке напомнило жест, которым выражают соболезнования. Исполнив ритуал, дон Серапио, с ног до головы облаченный в черное, хотя и без сутаны, надел на голову берет и вышел из подъезда.