— Моя мама и веретеном пряла, и на прялке, — молвила.
— Значит, не пропала? — обрадовался я.
— Конечно, есть, не рассыпалась… Потому как вещь цела, пока твои руки ее касаются, а руки забыли — и она умирает…
— Значит, жива прялка?
— Жива.
— А на прялку эту можно посмотреть?
— Для чего ж на прялку смотреть? — удивилась тетка. Но сразу же поднялась с земли, стряхнула с юбки яблочные корешки и черные зернышки. — Раз нужно, покажу…
Вошли в сени, где пахло прохладным глиняным полом, тетка открыла дверь в кладовку. В кладовке стоял зеленоватый (как вода в летней речке Гнилопяти) полумрак, чувствовался запах муки и еще — кисловатая горечь давно приготовленного на замес теста. В углу кладовки, между кадок и какого-то хлама, виднелась прялка.
— А нельзя ли вынести прялку во двор?
— Можно, почему нельзя, раз нужно.
В четыре руки достали из угла и вынесли прялку за порог. Тут, поставленная на зеленую траву, в потоках дневного света, старая прялка выглядела пришельцем из другой эпохи, из другой жизни. Каким-то странным атавизмом. Тодоська исчезла в сенях и вскоре вернулась с мокрой тряпкой и принялась вытирать с прялки пряди запыленной паутины, пыль. Лицо ее приняло страдальческое выражение, будто обмывала покойника.
— Все хочет рук, а на все рук своих не хватит, — бубнила. — Пока прялка стояла в хате — был за ней и уход, а в кладовке разве что глазами только ее прибираешь, да не приберешь.
Скоро прялка блестела желтизной старого дерева, хорошо отполированная прикосновениями пальцев не одного женского поколения. Если бы в колесо вставить сломанные спицы, если б покрасить и полакировать… или вовсе не красить и не лакировать, а натереть бесцветной мастикой, или… Из уст моих вырвалось:
— А не продадите ли, часом, прялку?
— Продать? — удивилась Тодоська. — Кто ж ее купит? Теперь такое не продается и не покупается. Ниток не сучат на прялке, одежды в магазинах хватает.
— Я бы купил ее.
— Для чего?
— Поставил бы в квартире, пусть бы стояла, а то что же ей в вашей кладовке пылью покрываться.
— Пусть в кладовке, чем в квартире, — не могла поверить услышанному. — Кто теперь по квартирам ставит прялки? Ну, там диваны, телевизоры, ковры и шкафы.
— А я поставлю, пусть стоит и напоминает мне Терновку и вас.
— Терновку и меня? Да на что я там сдалась, чтоб в Киеве про меня вспоминали? А Терновки уже такой, как была когда-то, нет.
— Пусть напоминает старую Терновку вместе с вами.
Лицо тетки среди белого дня повечерело.
— Кто вас, теперешних, знает, чего вам хочется, — сказала. — Никто теперь такого не продает, то как же я цену назначу?
— Когда-то она имела цену…
— Когда-то и вправду была в цене, а нынче, видать, нет ей никакой цены. Миновало ее время, так и цена ее миновала. Бабка пряла, еще мать пряла — вот тогда ей цена держалась. Еще я училась немного сучить и научилась, да мое умение без дела пропало, уже не сучила на прялке… Вот и стоит в кладовке. Как зайду в кладовку, как увижу прялку, то бабушку вспомню, то мать. Ну, вот чисто все встают перед глазами, аж не верится, что жизнь сплыла, как вода с неба.
— Как вода с неба?
— Как вода с неба, сплыла жизнь, а прялка воскрешает. Прялка порой всех воскрешает в памяти, слеза из глаз бьет… Раз нужно, могу отдать, ведь теперь уж куда она годится, кому нужна…
Поблагодарив тетку и поговорив с нею о том о сем, вскоре нес я прялку к родственникам, у которых жил. Радуясь удаче, в то же время ловил себя на том, что как-то даже удивляюсь прихоти иметь в своей киевской квартире такую вещь патриархального сельского быта. Если я удивляюсь, то что говорить о встречных терновчанах, оторопело смотревших на человека, который охапкой нес допотопную прялку — неведомо откуда, неведомо куда, неведомо для чего…
По дороге всякое думалось. Хорошо, тот увлекается собиранием монет, тот коллекционирует гуцульские изделия, тот тащит домой предметы материальной культуры древних славянских поселений в бассейне реки Роси и ее притока Роськи. А знакомая художница-портретистка на четвертом десятке жизни разве не ударилась в народную медицину, разве не завалила свою мастерскую собственноручно собранными лекарственными растениями, и целый год в мастерской — дух чебреца, валерьяны, ромашки, висят там пучки фиалок, зверобоя, чувствуется дурман, полынь, валяются корни лепехи, ягоды шиповника, грецкие орехи… В противовес ей буду иметь единственную прялку, не кинусь искать жлукто[13] или ступу, не поставлю в углу, возле книжного шкафа рогачи и кочергу, не повешу на стены решето, не буду бегать за трепалкой и цепом, не ударюсь в поиски за деревянной сохой, хай ей грець.