Их смуглые ручки порой подымали,И чёрные очи оттуда сверкали...И, стан худощавый к луке[52] наклони,Араб горячил вороного коня. И конь на дыбы подымался порой,И прыгал, как барс, поражённый стрелой;И белой одежды красивые складкиПо плечам фариса[53] вились в беспорядке;И, с криком и свистом несясь по песку,Бросал и ловил он копьё на скаку. Вот к пальмам подходит, шумя, караван:В тени их весёлый раскинулся стан.Кувшины, звуча, налилися водою,И, гордо кивая махровой главою,Приветствуют пальмы нежданных гостей,И щедро поит их студёный ручей.
Но только что сумрак на землю упал,По корням упругим топор застучал,И пали без жизни питомцы столетий!Одежду их сорвали малые дети,Изрублены были тела их потом,И медленно жгли их до утра огнём.
Когда, же на запад умчался туман,Урочный[54] свой путь совершал караван;И следом печальным на почве бесплоднойВиднелся лишь пепел седой и холодный;И солнце остатки сухие дожгло,А ветром их в степи потом разнесло. И ныне всё дико и пусто кругом —Не шепчутся листья с гремучим ключом:Напрасно пророка о тени он просит —Его лишь песок раскалённый заносит,Да коршун хохлатый, степной нелюдим,Добычу терзает и щиплет над ним.
* * *
Москва, Москва!.. люблю тебя как сын,Как русский, — сильно, пламенно и нежно!Люблю священный блеск твоих сединИ этот Кремль зубчатый, безмятежный.Напрасно думал чуждый властелин[55]С тобой, столетним русским великаном,Помериться главою и обманомТебя низвергнуть. Тщетно поражалТебя пришлец: ты вздрогнул — он упал!Вселенная замолкла... Величавый,Один ты жив, наследник нашей славы. 
Николай Платонович Огарёв
1813—1877
В один из летних дней 1827 года в Москве, на Воробьёвых горах, стояли два мальчика — Саша Герцен и Ник Огарёв. Герцену было четырнадцать, Огарёву тринадцать лет. «Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство под горой, свежий ветерок подувал на нас; постояли мы, постояли, оперлись друг на друга и, вдруг обнявшись, присягнули, в виду всей Москвы, пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу»,— так писал Герцен много лет спустя, вспоминая об этом дне.
Со смелыми мечтами — бороться за свободу и счастье родного народа— они поступили потом в Московский университет. Вместе они организовали студенческий кружок, членами которого были революционно настроенные студенты. Но университет окончить Огарёву не удалось: он был арестован и выслан из Москвы в небольшой провинциальный городок.
В ссылке он ближе узнал жизнь русского народа, увидел, как трудно живётся крепостным людям. В своих стихах Огарёв стремился правдиво, просто рассказать о русской деревне, о крепостных крестьянах.
Мысли о крепостных, обездоленных людях постоянно мучили Огарёва. «Еду да тоскую: скучно мне да жалко сторону родную», — писал он в стихотворении «Дорога».
Как и всем передовым людям, Огарёву становилось всё труднее и труднее жить в царской России.
В 1856 году он навсегда уехал за границу и поселился вместе с Герценом в Англии. Вместе они издавали и тайно переправляли в Россию газету, которая называлась «Колокол». В газете они писали правду о русской жизни, призывали к решительной борьбе с самодержавием, печатали запрещённые стихи Пушкина, Рылеева и других поэтов.
До конца жизни Огарёв был верен клятве, которую дал в юности. В 1858 году он писал в стихотворении «Свобода»:
...если б грозила беда и невзгода,И рук для борьбы захотела свобода, —Сейчас полечу на защиту народа,И, если паду я средь битвы суровой,Скажу, умирая, могучее слово:Свобода! Свобода!
Дорога
Тускло месяц дальнойСветит сквозь тумана,И лежит печальноСнежная поляна.
Белые с морозуВдоль пути рядамиТянутся берёзыС голыми сучками.
Тройка мчится лихо,Колокольчик звонок;Напевает тихоМой ямщик спросонок.
Я в кибитке валкойЕду да тоскую:Скучно мне да жалкоСторону родную.
Изба
Небо в час дозораОбходя, лунаСветит сквозь узораМёрзлого окна.
Вечер зимний длится;Дедушка в избеНа печи ложитсяИ уж спит себе.
Помоляся богу,Улеглася мать;Дети понемногуСтали засыпать.
вернутьсяЛука— изгиб переднего или заднего края седла.
вернутьсяФарис—наездник-бедуин. Бедуины — кочевые арабы.