Небо в час дозораОбходя, лунаСветит сквозь узораМёрзлого окна.
Вечер зимний длится;Дедушка в избеНа печи ложитсяИ уж спит себе.
Помоляся богу,Улеглася мать;Дети понемногуСтали засыпать.
Только за работойМолодая дочьБорется с дремотойВо всю долгу ночь,
И лучина бледноПеред ней горит.Всё в избушке беднойТишиной томит;
Лишь звучит докучноБолтовня однаПрялки однозвучнойДа веретена.
Арестант
Ночь темна. Лови минутыНо стена тюрьмы крепка.У ворот её замкнутыДва железные замка.
Чуть дрожит вдоль коридораОгонёк сторожевой,И звенит о шпору шпорой,Жить скучая, часовой.
«Часовой!» — «Что, барин, надо?»«Притворись, что ты заснул:Мимо б я, да за оградуТенью быстрою мелькнул!Край родной повидеть нужноДа жену поцеловать,И пойду под шелест дружныйВ лес зелёный умирать!..» —
«Рад помочь! Куда ни шло бы!Божья тварь, чай, тож и я!Пуля, барин, ничего бы,Да боюся батожья[56]!Поседел под шум военный...А сквозь полк как проведут,Только ком окровавленныйНа тележке увезут!» Шёпот смолк… Всё тихо снова...Где-то бог подаст приют?То ль схоронят здесь живого?То ль на каторгу ушлют?Будет вечно цепь надета,Да начальство станет бить...Ни ножа! ни пистолета!..И конца нет! сколько жить!
Свобода
Когда я был отроком тихим и нежным,Когда я был юношей страстно-мятежным,И в возрасте зрелом, со старостью смежном,—Всю жизнь мне всё снова, и снова, и сноваЗвучало одно неизменное слово:Свобода! Свобода!
Измученный рабством и духом унылыйПокинул я край мой родимый и милый,Чтоб было мне можно, насколько есть силы,С чужбины до самого края родногоВзывать громогласно заветное слово:Свобода! Свобода!
И вот на чужбине, в тиши полунощной,Мне издали голос послышался мощный...Сквозь вьюгу сырую, сквозь мрак беспомощный,Сквозь все завывания ветра ночногоМне слышится с родины юное слово:Свобода! Свобода!
И сердце, так дружное с горьким сомненьем,Как птица из клетки, простясь с заточеньем,Взыграло впервые отрадным биеньем,И как-то торжественно, весело, новоЗвучит теперь с детства знакомое слово:Свобода! Свобода!
И всё-то мне грезится — снег и равнина,Знакомое вижу лицо селянина,Лицо бородатое, мощь исполина,И он говорит мне, снимая оковы,Моё неизменное, вечное слово:Свобода! Свобода!
Но если б грозила беда и невзгода,И рук для борьбы захотела свобода, —Сейчас полечу на защиту народа,И, если паду я средь битвы суровой,Скажу, умирая, могучее слово:Свобода! Свобода!
А если б пришлось умереть на чужбине,Умру я с надеждой и верою ныне;Но в миг передсмертный— в спокойной кручинеНе дай мне остынуть без звука святого,Товарищ! шепни мне последнее слово:Свобода! Свобода!
* * *
Сторона моя родимая,Велики твои страдания,Но есть мощь неодолимая,И мы полны упования[57]: Не сгубят указы царскиеРуси силы молодецкие, —Ни помещики татарские,Ни чиновники немецкие!
Не пойдёт волной обратноюВолга-матушка раздольная,И стезёю[58] благодатноюРусь вперёд помчится вольная! 
Иван Саввич Никитин
1824—1861
Бедная молодость, дни невесёлые,Дни невесёлые, сердцу тяжёлые.
писал поэт Иван Саввич Никитин, вспоминая свою невесёлую, трудную жизнь. Родился он в Воронеже, на окраине города, в маленьком доме над рекой. Отец его — небогатый торговец — мечтал о том, что сын его будет учёным лекарем. Шести лет мальчик стал учиться грамоте у соседа-сапожника, восьми лет отец отдал его в училище.
Никитин очень хотел стать образованным человеком, но учиться ему не пришлось: отец разорился, надо было ему помогать. Никитин работал на постоялом дворе, где останавливались на ночлег извозчики с обозами, продавал на базаре свечи, посуду, разную мелочь.
Тяжело ему было, но он не падал духом; всё свободное время читал, стал писать стихи. «Найдя свободную минуту, — рассказывал он, — я уходил в какой-нибудь отдалённый уголок моего дома. Там я знакомился с тем, что составляет гордость человечества, там я слагал скромный стих, просившийся у меня из сердца. Всё написанное я скрывал, как преступление, от всякого постороннего лица и с рассветом сжигал строки, над которыми я плакал во время бессонной ночи. С летами любовь к поэзии росла в моей груди, но вместе с нею росло и сомнение: есть ли во мне хотя бы искра дарования».
вернутьсяБатожьё — палки или прутья для наказания.