И тогда я понял, что это такое на самом деле.
Я сказал:
– Сукин ты сын…
Рики снова улыбнулся, пожал плечами и сказал:
– Ну, это целесообразно.
Эти баки в соседнем помещении действительно были чанами для контролируемого выращивания микроорганизмов. Только Рики делал не пиво – он делал микроорганизмы, и я совершенно ясно представлял, для чего они ему нужны. Не сумев создать настоящие наноассемблеры, «Ксимос» использовала бактерии, чтобы производить свои молекулы. Это была генетическая инженерия, а не нанотехнология.
– Ну, не совсем, – сказал Рики, когда я поделился с ним своими догадками. – Но я признаю, что мы используем гибридную технологию. В любом случае, это не так уж удивительно, правда?
Это была правда. Уже около десяти лет наблюдатели предсказывали, что генетическая инженерия, компьютерное программирование и нанотехнологии постепенно сольются в одно. Все три отрасли занимались сходной – и взаимосвязанной – деятельностью. Не такая уж большая разница была между использованием компьютера для декодирования частей бактериального генома и использованием компьютера для того, чтобы ввести в геном бактерии новые гены, заставляя ее производить новые протеины. И не было большой разницы между созданием новой бактерии, которая сумеет производить, скажем, молекулы инсулина, и созданием искусственного микромеханического ассемблера, который сумеет производить новые молекулы. Все эти процессы происходят на молекулярном уровне. В любом случае от людей требуется создать чрезвычайно сложную систему. Создание молекул – бесспорно, невероятно сложный процесс.
Нередко молекулу представляют как последовательность атомов, сцепленных друг с другом, как детали конструктора Лего. Однако это не совсем верное представление. Потому что, в отличие от частей конструктора Лего, атомы нельзя складывать друг с другом в любой последовательности, какая придет в голову. Каждый атом в молекуле подвергается воздействию мощных локальных сил – электрических и химических, – и нередко положение вставленного в молекулу атома оказывается нестабильным. Под действием этих сил атом может выскочить из своего места в цепочке. Или может остаться, но повернуться под неправильным углом. Или вся молекула из-за этого может свернуться в узел.
В результате молекулярное производство превращается в серию испытаний возможного и невозможного – для того, чтобы в конце концов подобрать такое расположение атомов и групп атомов в молекуле, при котором вся структура будет стабильной и будет функционировать желаемым образом. Перед лицом всех этих трудностей невозможно игнорировать тот факт, что в природе уже существуют молекулярные фабрики, способные производить большое количество молекул – эти фабрики называются клетками.
– К сожалению, клеточное производство не способно дать нам ожидаемый конечный результат, – сказал Рики. – Клетки производят для нас молекулярный субстрат – сырье, исходный материал, – а потом, уже с помощью нанотехнологических методов, мы собираем из этого сырья нужные молекулы.
Я указал на стальные баки:
– И какие клетки вы там выращиваете?
– Тета-ди 5972, – сказал он.
– И что это за бактерии?
– Один из штаммов кишечной палочки.
Кишечная палочка – довольно распространенная бактерия, большое количество кишечной палочки обитает в естественной природной среде, в том числе и внутри кишечника человека. Я спросил:
– А кто-нибудь подумал, что это не слишком хорошая идея – использовать бактерии, способные существовать в организме человека?
– Вообще-то нет, – сказал Рики. – Честно говоря, мы об этом не думали. Нам просто нужен был хорошо изученный вид бактерий, полностью описанный в литературе. Мы отбирали промышленный стандарт.
– Э-э…
– Как бы то ни было, Джек, – продолжал Рики, – вряд ли с этим будут какие-то проблемы. Этот штамм не способен жить в теле человека. Тета-ди 5972 оптимизирован под разнообразные питательные среды – чтобы удешевить стоимость его выращивания в лабораторных условиях. По-моему, эти бактерии могут расти даже на куче мусора.
– Значит, вот как вы получаете свои молекулы. Их для вас выращивают бактерии…
– Да, – сказал Рики, – Так мы получаем первичные молекулы. Мы производим двадцать семь разновидностей первичных молекул. Они собираются в относительно высокотемпературных условиях, при которых атомы более активны и быстрее соединяются друг с другом.
– Поэтому здесь так жарко?
– Да. Эффективность реакций максимальна при ста сорока семи градусах по Фаренгейту[8]. При такой температуре мы с ними и работаем, чтобы поддерживать скорость рекомбинаций на максимуме. Но эти молекулы могут работать и при гораздо более низких температурах. Даже при сорока пяти-сорока градусах по Фаренгейту[9] можно получить какое-то количество молекулярных комбинаций.
– И вам не нужны никакие дополнительные условия? – спросил я. – Вакуум? Повышенное давление? Сильное магнитное поле?
Рики покачал головой.
– Нет, Джек. Мы создаем такие условия, чтобы ускорить процесс сборки, но в них нет критической необходимости. Проблема решена очень элегантно. Соединять компоненты молекул друг с другом довольно просто.
– И, соединив эти компоненты молекул вместе, вы получаете в результате молекулярные ассемблеры?
– Да. А они потом собирают те молекулы, которые нам нужны.
Это в самом деле было очень умное решение – создавать молекулярные ассемблеры с помощью бактерий. Но Рики утверждал, что ассемблеры получаются почти автоматически – если для этого не нужно ничего, кроме высокой температуры. Зачем же тогда им понадобилась эта сложная стеклянная конструкция?
– Для повышения эффективности и разделения процесса, – объяснил Рики.
– Мы можем одновременно создавать до девяти разных ассемблеров в разных ветвях комплекса.
– А где ассемблеры собирают конечные молекулы?