До этого момента господин Клеть считал, что толпа вопит очень громко, но только сейчас он понял, что это было всего лишь одобрительным бормотанием.
Рев все не стихал и не стихал, а юноша просто стоял на сцене, опустив голову.
– Но он же ничего не делает! – прокричал Клеть в ухо Губошлепу. – Они аплодируют и орут, потому что он ничего не делает?!
– Не знаю! – прокричал в ответ Губошлеп.
Со всех сторон их окружали потные, орущие, голодные лица. Делегация Гильдии Музыкантов ощущала себя сборищем атеистов, случайно забредших на святое причастие.
Аплодисменты не стихали, а когда Бадди поднял руки к гитаре, они даже усилились.
– Он ничего не делает! – завопил Клеть.
– Тут наши законы бессильны, – проревел в ответ Губошлеп. – Его пока не в чем обвинять, музыки-то никакой нет!
Бадди поднял голову.
Его взгляд был настолько внимательным, что Клеть даже вытянул шею, чтобы понять, на что так уставился этот пацан.
И ничего не увидел. Кроме пустого места справа от сцены.
Повсюду люди тесно жались друг к другу, но там, совсем рядом со сценой, оставался свободным клочок зеленой травы, который и приковал к себе внимание Бадди.
– А! А-а-а! И-и-и-и!..
Клеть зажал уши ладонями, голова его раскалывалась от грохота аплодисментов.
А потом постепенно, слой за слоем, аплодисменты стихли. Они превратились в тишину тысяч и тысяч людей, которая, по мнению Губошлепа, была куда более опасна.
Золто бросил взгляд на Клиффа. Тролль ответил ему жуткой гримасой.
Бадди по-прежнему стоял и смотрел на публику.
«Если он не заиграет, – подумал Золто, – нам всем конец».
– Телега готова? – прошипел он незаметно подскочившему Асфальту.
– Да, господин Золто.
– Лошадям овса задал?
– Как было приказано, господин Золто.
– Отлично.
Тишина была бархатной. Она походила на тишину в кабинете патриция, на тишину в святых местах и глубоких каньонах. Такая тишина пробуждает в людях непреодолимое желание закричать, запеть или проорать свое имя. Эта была тишина, которая требовала: «Заполни меня».
В темноте кто-то кашлянул.
Асфальт услышал, как из-за кулис кто-то прошипел его имя. Крайне неохотно он прошагал в темноту, из которой его отчаянно манил Достабль.
– Та сумка, ну, ты понимаешь? – прошептал Достабль.
– Да, господин Достабль. Я положил ее…
Достабль протянул ему два маленьких, но очень тяжелых мешочка.
– Добавь туда вот это и будь готов к скорому отъезду.
– Хорошо, господин Достабль, потому что господин Золто сказал…
– Иди немедленно!
Золто огляделся.
«Если бросить трубу и шлем, скинуть кольчугу, – подумал он, – может, удастся выбраться отсюда живым? Что он делает?»
Бадди положил гитару на пол и ушел за кулисы. Вернулся он прежде, чем публика поняла, что именно происходит. И вернулся он с арфой.
И встал лицом к зрителям.
Золто, который находился ближе к нему, разобрал тихий шепот:
– Только один раз. Ладно? Ну пожалуйста. Всего один раз! А потом я сделаю все, что захочешь, обещаю. Я заплачу тебе.
Гитара ответила ему едва слышными аккордами.
– Я прошу тебя, понимаешь?
Еще один аккорд.
– Всего один раз.
Бадди улыбнулся пустому месту рядом со сценой и начал играть.
Каждая нота была звонкой, как колокольчик, и простой, как солнечный свет, поэтому призма сознания расщепляла ее на миллионы цветов.
У Золто отвисла челюсть. А потом в его голове развернулась музыка. Но это была вовсе не музыка Рока, хотя вошла она в те же двери. Поток нот вызывал воспоминания о руднике, где он родился, о хлебе, который мама готовила на наковальне, о том, как он понял, что к нему пришла первая любовь[29]. Он вспомнил свою жизнь в пещерах Медной горы, перед тем как город позвал его, и ему отчаянно захотелось вернуться домой. Он и не подозревал, что какой-то человек может пробудить такие чувства в гноме.
Клифф отложил молотки. Те же самые ноты проникали в его изъеденные коррозией уши, превращаясь там в отзвуки каменоломен, в эхо, гуляющее над вересковыми пустошами. И когда музыка словно дымом заволокла его сознание, он пообещал себе, что после концерта вернется к старушке матери и никогда больше не оставит ее.
Господин Достабль вдруг почувствовал, что к нему в голову лезут странные и тревожные мысли. Они были связаны с вещами, которые нельзя продать и за которые не надо платить.
Профессор современного руносложения постучал по хрустальному шару.
– Звук какой-то слабый, – сказал он.
– Отойди, а то мне ничего не видно, – рявкнул декан.