— Ненавижу запах этих проклятых вонючек, — раздраженно произнес Роберт, но человек, стоявший рядом с ним, загасить сигарету не потрудился. На Роберта он не смотрел: его глаза не отрывались от огней моста на 59-стрит, словно это было прекраснейшим зрелищем в мире.
— Американцы слишком много беспокоятся из-за курения. Почему?
— Разве ты не читал? Это вредно. Хотел бы я сам суметь бросить курить.
— Я считаю, что американцы слишком много беспокоятся о своем здоровье. Рак? Это болезнь стариков. Там, откуда я родом, никто не ожидает, что доживет до старости. Поэтому все курят. — Акцент у него был испанский, голос глубокий, низкий, под безмятежной интонацией которого таился заговорщицкий подтекст. Говорил он так, словно каждое слово обладало огромным весом, тяжестью, с которой нельзя расстаться без основательных размышлений.
— Кроме того, забота о здоровье — это хорошая политика. Я сам больше никогда не курю на публике. В наши дни сигарета стоит тебе больше избирателей, чем адюльтер.
— И об этом американцы слишком много беспокоятся. Лидер должен иметь много любовниц, чтобы доказать свою силу. Я прожил здесь двадцать пять лет, и все еще не понимаю американских политиков.
— Однако, помнится, в свое время ты помогал их менять.
Хриплый смешок.
— Менять? Где здесь перемены? Кастро по-прежнему в Гаване, я по-прежнему в Майами. Ваши президенты меняются, но для кубинцев не меняется ничего. Вы воюете с коммунизмом в Анголе, в Никарагуа, во Вьетнаме, вы снабжаете оружием афганских моджахедов и израильтян, но для нас — nada[45], так вашу мать! Может, нам стоило лучше родиться евреями, тогда мы могли бы получить боевые самолеты F-16 и противотанковые ракетные установки.
— Я вам сочувствую, Рамирес.
Вздох. Рамирес докурил сигарету, привычным жестом солдата, или бывшего солдата, раздавил окурок, и закурил другую.
— Что значит «сочувствую», прошу прощения? Это дипломатический жаргон. Кен-не-ди, — он произнес фамилию медленно и с ядом, — нам «сочувствовали», Джонсон, Никсон, Форд, Рейган, даже этот трусливый cabron[46] Картер — все они «сочувствовали», но Кастро все еще сидит в Гаване и толкает речи, а ваши федералы хватают наших людей каждый раз, когда те пытаются купить оружие.
— Ну, ты не можешь обвинять Никсона за то, что он наплевал на вас после Уотергейта.
— Это его вина, а не наша. Моих людей попросили произвести взлом. Они проделали прекрасную, чистую работу. Кто мог знать, что в Белом доме не хватит ума нейтрализовать вашингтонскую полицию, или не достанет решимости убрать наших людей из страны, когда дело повернулось к худшему? Любители! Головотяпы! — Голос Рамиреса был полон презрения. — Конспирация — это серьезное занятие, а не игра, которой вы балуетесь, пока идет дождь, вместо бейсбола. — Он улыбнулся. Его зубы, белые и ровные, как солдаты в строю, блеснули под пышными усами. — Итак, девушка, — сказал он, возвращаясь к делу. — Я следил за ней. Между прочим, занятие не из неприятных.
— Верно. Скорее наоборот.
— Мы поставили «жучок» на ее телефон. И сеньору Вольфу тоже. Тебе это известно. Ты получил записи.
— Да. Там нет ничего интересною.
— Что ж, это не наша вина, экселенц. Ты приказал прослушивать телефон, мы прослушиваем телефон. О чем они говорят по телефону, от нас не зависит. Это как рыбалка. Ты забрасываешь удочку и можешь вытащить миногу, или акулу, или ничего.
Роберт кивнул. Он знал, что лучше не язвить над умствованиями Рамиреса. Во-первых, Рамирес знал, о чем говорил, а во-вторых, он был опасным человеком, и не только из-за своею пылкою южною темперамента. Даже среди самых «крутых парней», контрактников ЦРУ, посылаемых с тайными миссиями в Никарагуа, убийц с лицензиями, которые организовывали «политические» налеты в Сальвадоре, тайных борцов с терроризмом, что были мало отличимы от террористов (и очень часто являлись одними и теми же людьми), к Рамиресу относились как к ручной гранате со взведенной чекой. Рамиресу было «поручено» формировать отряды боевиков, все еще действующие на Кубе, о нем ходили слухи, будто это он «предоставил» Ли Харви Освальда для убийства Джона Кеннеди, хотя кому он его предоставил, не произносилось даже шепотом, и были люди, которые клялись, что его видели над телом Альенде с винтовкой в руках сразу после убийства.
У него была такая страшная репутация, что мало кто осмеливался его нанимать, и решение Роберта использовать его в президентской кампании отца стоило Артуру Баннермэну, в глазах многих политиков, шанса попасть в Белый дом. Рамирес и его люди прослушивали телефоны, отключили вентиляцию в номере Хьюга Скотта, прокололи шины у лимузина Ричарда Никсона, так что он опоздал на свою главную речь, подсылали проституток заманивать делегатов в особые номера, где их снимали на видеопленку для последующего шантажа, и ходили слухи, будто они подбросили ЛСД в пунш в штаб-квартире Стассена.
Благодаря Роберту, Рамирес заработал на кампании Баннермэна свыше миллиона долларов, а его деятельность привлекла к нему внимание команды Никсона, а затем, постепенно, привела к ведущей роли в деле Элсберга, Уотергейтском скандале, и к неудачной попытке взорвать Институт Брукингса. Хотя по природе он не был склонен к благодарности, Рамирес сохранил в своем мозолистом сердце слабость к Роберту, который привел его к великим делам, и, при условии подходящей оплаты, не было почти ничего, чего бы он для Роберта не совершил — или не устроил возможности совершения, ибо ныне Рамирес более посредничал в преступлениях, чем совершал преступления сам — он приобрел, на американский манер, агентство по недвижимости в Майами, дилерское представительство «Мерседес-Бенц», несколько ресторанов в кубинском Майами, полдесятка офисных зданий, процветающий мотель, и авиационную компанию, специализировавшуюся на лизинговых полетах в Колумбию и обратно. Он подумывал о приобретении банка в Форт-Лодердейле, небольшого, но с исключительными потенциальными возможностями, и правильно угадал, что намек на рекомендацию от Роберта Баннермэна может творить чудеса с Банковской комиссией штата Флорида.
— Я обыскал ее квартиру, — продолжал Рамирес.
— И?
Новая улыбка, словно Рамирес только что узрел давно потерянного друга.
— Я бы сказал, что у нее утонченный вкус по части нижнего белья. Что меня всегда интриговало в американских женщинах, так это присущий им скрытый эротизм. Понимаешь, в нашей культуре эротика — на поверхности, из-за климата. Женщины обнажают плечи, носят облегающие платья, и так далее. Из-за жары скрыть можно очень малое. Но здесь никогда не угадаешь, что прячется под плащами и свитерами. За пуританским фасадом — сплошные фантазии из нейлона и кружев. Откровенно говоря, это никогда не устает меня восхищать.
Воззрения Рамиреса на американских женщин вряд ли были тем, что Роберт хотел бы услышать посреди ночи на детской площадке у Ист-Ривер.
— А документ? — отрывисто спросил он.
— Ни следа, — бодро сказал Рамирес. — Я говорил тебе, что выйдет промашка. — Он самодовольно хохотнул.
— Ты уверен? — с подозрением спросил Роберт.
Рамирес был оскорблен, но вежливо улыбнулся, дабы показать, что готов простить Роберту то, чего, безусловно, не простил бы никому другому.
— Я профессионал, экселенц, — его голос был полон обиды. — Я могу сказать тебе, что молодая леди принимает пилюли, носит лифчик размера 34-б, имеет шесть тысяч долларов на чековой книжке, просроченные водительские права от штата Иллинойс, но куда делся документ, этого я сказать не могу.
— Извини.
— Между друзьями нет нужды в извинениях, — произнес Рамирес тоном, намекавшим, что Роберт — из тех друзей, что он имел в виду. — Итак, что будем делать дальше?
— Продолжать искать.
Рамирес пожал плечами.
— А если не найдем?
— Господи Иисусе! — сказал Роберт. — Не знаю. Букер полностью провалился, этот сукин сын в белых перчатках! А время уходит.
— Тебе следовало бы жениться на ней, экселенц. Это разрешит все проблемы.