— С тобой все в порядке? — спросил он.
Она сразу не поняла, где находится. Она узнала Баннермэна, но пока еще не представляла, что он делает в ее постели. Потом сознание ее прояснилось и она удивилась тому, сколько же она проспала.
— Это был сон.
— Кошмар? Ты кричала… испуганно.
— Да, можно сказать, кошмар.
Баннермэн сел в постели. Волосы его были взлохмачены. Это не делало его моложе — или старше, но каким-то образом преуменьшало присущее ему достоинство.
В свете ночника на его щеках и подбородке был виден намек на щетину — слабая, серебристо-белая тень, напомнившая ей, что Баннермэн не отличается от любого другого мужчины в определенных отношениях — что они, в конце концов, недавно выяснили. Ей хотелось выйти в ванную, но останавливала мысль, что нужно вылезти из постели и показаться ему обнаженной. Странно — она не испытывала стыда, занимаясь любовью с мужчиной, годившимся ей в отцы, и даже старше, — но ее смущала необходимость пройти перед ним голой в собственную ванную. Она решила, что попросит его закрыть глаза.
— Я кое-что знаю о кошмарах, — сказал он. — Полежи спокойно, и мы поговорим. Лучше всего сразу выпить стакан молока.
— Мне нужно сперва пройти в ванную.
— Я закрою глаза.
— Как ты догадался, что я этого хочу?
— Я много старше, чем ты.
— И тебе много раз приходилось это делать?
— Не в последние годы.
Она опять прижалась к нему.
— Я не хотела лезть не в свои дела.
— Чепуха. Конечно, ты имеешь право. Мне жаль признаться, что у меня давно такого не выпытывали.
— Я думала, что в твою дверь стучало много женщин.
— Не стану утверждать, что с тех пор как умерла моя жена, я вел исключительно целомудренный образ жизни. Я предоставляю это своему племяннику Эммету, — хотя как епископальный священник он не обязан давать обет безбрачия, насколько мне известно. Я всегда считал, что ничто больше целомудрия не сводит мужчин с ума. Кстати, мои глаза закрыты.
Когда она вернулась, уже в халате, со стаканом молока, его глаза были еще зажмурены, одеяло скромно натянуто до шеи, а мощный торс возвышался на подушках так, что словно он пребывал в сидячем положении. Спал ли он обычно в пижаме? — предположила она. Возможно, но ей нечего было предложить ему. Ее халат был до смешного мал для мужчины его роста. Он, казалось, заполнял собой ее постель, сама спальня выглядела тесной, словно с трудом могла вместить его. Он слегка напоминал крупного зверя в клетке зоопарка.
— Теперь ты можешь открыть глаза, — она скользнула в постель.
— Слава Богу. Если ты не возражаешь, я отопью твоего молока. — Она протянула ему стакан и хихикнула:
— Интересно, что бы могли сказать люди, если бы увидели тебя лежащим в чересчур тесной постели и пьющим молоко?
— Не знаю и не беспокоюсь. Всю мою жизнь люди ожидали, чтоб я действовал по определенным правилам, и в большинстве случаев они выигрывали. Помню, когда Линдон Джонсон был президентом, я был приглашен к нему на ранчо, вместе с другими представителями истеблишмента, которых Линдон обхаживал. И вот Дэвид Рокфеллер, в строгом костюме банкира, пытается есть ребрышки с бумажной тарелки ножом и вилкой. Я спросил его, почему он не отложит эти проклятые штучки и не начнет грызть ребра, как все вокруг. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего и сказал: «Артур, ради Бога! Я — глава Чейз Манхэттен Банка — мне нельзя на публике есть руками!» — он рассмеялся, достаточно громко, чтобы разбудить соседей. — Достоинство богатства — я всю жизнь потратил, служа ему. Оно не стоит кошачьего дерьма.
Он слизнул пенку с губ словно ребенок. Она сочла это привлекательным.
— Похоже, секс делает меня болтливым. Или, возможно, это возраст… Расскажи мне о своем сне.
— Ну, не знаю. Это был один из тех сков, что не имеют смысла.
— Все сны имеют смысл. Я не фрейдист — с моей точки зрения, Фрейд причинил в этом веке столько же вреда, сколько Гитлер и Сталин — но я верю в сны. Расскажи мне о своих. Что напугало тебя?
— Мне снился отец…
— Молочный фермер, который голосовал против меня? Продолжай.
Она попыталась объяснить. Начала:
— Мой отец был очень религиозным человеком.
Баннермэн кивнул.
— Так же, как и мой. У нас есть нечто общее.
— Я не хочу сказать, что у него были какие-нибудь безумные идеи. Он не был похож на всех этих проповедников, которых показывают по телевизору, но у него были твердые взгляды на то, что хорошо и что плохо. Как и у большинства людей там, откуда я родом. Но даже в графстве Стефенсон он считался суровым борцом за нравственность. Не то чтоб он сталкивался с множеством грехов, как ты понимаешь, но он был твердо убежден, что если ослабить надзор, грех расползется из Индианополиса или Чикаго, и очень скоро дети начнут читать «Плейбой» и утратят интерес к тому, чтобы вставать в три часа утра и доить коров.
— Без сомнения, доля истины в этом есть.
— Ну, конечно. Возьмем, к примеру, моих братьев. Все они тайком читали «Плейбой», и единственное, что их волновало, кроме девушек и автомобилей, это как удрать с фермы и найти работу, которая бы начиналась в девять утра. Все, что я пытаюсь сказать — мой отец не так уж и был набожен, но он свято верил в подчинение определенным требованиям. Он держал мальчиков на коротких поводках, если ты понимаешь, что я имею в виду — он думал, что их полезно воспитывать в небольшом аду, в определенных границах — в жесткой узде. Но к девочкам это не относилось. А я была его единственной дочерью.
Баннермэн улыбнулся.
— Мне нравится твоя метафора — я сам езжу верхом. Следовательно, тебя растили в свободных поводьях и с мягким недоуздком?
— Узда и цепь были все равно.
Он усмехнулся.
— Я так же относился к Сесилии, и это, возможно, объясняет, почему она разыгрывает Флоренс Найтингел[23] на берегах озера Рудольф — без всякого, с моей точки зрения, к этому призвания. Ты его любила?
— Когда я была маленькой, я любила его больше всех на свете. Странно — чем он был суровее, тем больше я его любила. И он любил меня. Он старался не выказывать этого — он был не из тех, кто часто обнимает и целует своих детей, знаешь ли. Он всегда был отстранен, словно мысли его были заняты фермой, а не нами. Но он любил, чтобы я была с ним, просто сидела рядом в пикапе, когда он куда-нибудь ездил. Он позволял мне влезать к нему на колени, когда вел трактор. Он всегда заходил ко мне в комнату, чтобы поцеловать меня перед сном, а я никогда не видела, чтобы он целовал мою мать, никогда. Потом, когда мне было около четырнадцати, он перестал это делать, и сердце мое было разбито. Я думала, что сделала что-то плохое.
— Что же, он был совершенно прав. Это опасный возраст для отцов и дочерей. Видено тысячу раз. Не нужно быть Фрейдом, чтобы объяснить это.
— Я не понимала. Он был таким… таким любящим. И вдруг стал сухим, почти враждебным. Вначале я обвиняла себя. Потом решила, что он меня ненавидит. Я ловила его взгляды в свою сторону — с такой яростью в глазах. Поэтому я отомстила единственным доступным мне способом.
— Каким?
— Я влюбилась в одного мальчика в школе, и мы сбежали, чтобы пожениться.
Баннермэн кивнул. Без сомнения, его дети, будучи богатыми, находили более драматичные формы мятежа.
— И далеко вы добрались?
— Мы собирались в Лос-Анджелес, но нас поймали в Седар Рапидс, в Айове, в придорожном мотеле. До этого мы пробирались проселочными дорогами. Кстати, мы поженились в Цвингли. Перед мировым судьей. Родители добились, чтобы брак был аннулирован, и увезли нас домой. Честно говоря, у Билли сердце не лежало ко всему этому. Думаю, он вздохнул с облегчением, когда полиция засекла его машину на стоянке. Я просила его не оставлять машину там, где его могут заметить, но он не послушал. Нарочно, наверное. Он был настроен вполне лихо, пока мы не добрались до Цвингли и не скрепили узы брака.