— Меня тоже. Я просто не знаю, что сказать.
— Почему бы не попробовать просто сказать «да»?
— Это не так легко. — Ей хотелось, чтоб у нее было время подумать, но она знала, что его нет.
— Из-за разницы в возрасте? Я понимаю — это проблема. Когда тебе будет тридцать пять лет, мне, Господи помилуй, будет семьдесят пять! А мужчины в нашем роду живут долго. Ты сама можешь состариться прежде, чем станешь богатой вдовой.
— Нет, дело не в этом. Меня не волнует, сколько тебе лет, и я хотела бы выйти за тебя. Но меня путают твои родные. Я не знаю, смогу ли я с ними общаться. Или даже, захочу ли пробовать.
— Тебе не нужно иметь дело с ними лично. Для этого есть я. Нет необходимости даже часто их видеть. И, знаешь ли, есть вещи похуже, чем стать одной из Баннермэнов.
— Но это ведь не то же, что войти в семью, живущую по соседству. Это равносильно тому, чтобы войти в королевский дом. Мне придется жить в соответствии с представлениями, что положено или не положено Баннермэнам. Это как жить в стеклянном шаре, напоказ.
— Даю тебе слово, что постараюсь облегчить тебе это, как могу. В любом случае, как только будущее состояние определится, нет никаких оснований, чтоб мы не могли вести спокойную и счастливую жизнь вдали от публики. Мне нужно много сделать. Я построю свой музей — мы можем совершить это вместе. Будем путешествовать, радоваться жизни, делать, что пожелаем…
— Тебя послушать, Артур, так все просто. Но это не так. К тому моменту, как новость станет известна, на меня обрушится пресса. Они опросят всех, кого я когда-либо знала, подхватят сплетни, и вытащат на свет все мое грязное белье, какое только смогут найти.
Он пожал плечами.
— Пусть их. Меня это нисколько не тревожит, не должно тревожить и тебя.
Она с трудом сглотнула. Если когда-нибудь должен был настать подходящий миг рассказать ему правду, то, безусловно, это он. Но она не смогла заставить себя сделать это, не находила нужных слов.
— Артур… я делала то, что не должна была делать… то, чего стыжусь… — прошептала она.
Лицо Баннермэна потемнело, подбородок яростно вздернулся.
— Меня это не волнует, и я не хочу этого знать! И кто, черт побери, безупречен? Ты будешь моей женой. Ничего больше для меня не имеет значения. Это понятно?
Она была одновременно изумлена и испугана его вспышкой — вернее, испугана ее физическими проявлениями. Его лицо побагровело, руки затряслись, а губы приняли тот же синеватый оттенок, что она замечала в Мэйне, и еще казалось, что он борется с удушьем.
Каждая возможная проблема этого брака промелькнула в ее сознании как предупредительный сигнал, яростно мигающий в темноте. Его дети будут изо всех сил противиться этому браку, устрашающая миссис Баннермэн (она уже догадывалась, что может быть только одна миссис Баннермэн, и это будет не она) возненавидит ее с первого взгляда, она будет задавлена обязанностями, с которыми даже не желает иметь дело и к которым совсем не готова: огромное состояние, дома, слуги, семейные проблемы… А как насчет ее прошлого? Что бы Артур сейчас ни утверждал, он вовсе не обрадуется, если все откроется — не говоря уж о том, что скажут его родные.
— Проклятье, Алекса. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты обязана ответить мне. Да или нет?
Она слышала его голос сквозь глухой туман своих многочисленных страхов, слышала и знала, что пути к отступлению отрезаны. Если она откажет, он, возможно, простит ее, но их связь никогда не будет прежней. С одной стороны она была в ярости, за то что он без предупреждения изменил их отношения, но с другой понимала, что он предлагает ей одним шагом достичь богатства, безопасности, положения в обществе, возможности делать, что только пожелает — все это он протягивает ей на серебряной тарелочке. И кроме того, она его любит, напомнила она себе. Это главное, нет, единственное, что, в конечном счете, имеет значение.
Она и раньше шла на риск, но никогда — на такой. Были сотни, возможно, тысячи причин, чтобы сказать: «нет». Вместо этого она услышала свой слабый, тихий голос, произносящий:
— Да.
Когда Артур Баннермэн хотел чего-то достичь, он достигал этого быстро.
Во вторник, на другой день после того, как он сделал ей предложение, утро он провел в кабинете Гарвард-Клуба, перекусил наскоро вместе с Бакстером Троубриджем, которого отыскал, естественно, в баре, нанес личный визит управляющему отделения Рокфеллеровского центра в «Морган Гаранти», сделал из офиса этого джентльмена несколько телефонных звонков и заехал домой, чтобы переодеться перед встречей с Алексой на квартире в Фонде. Все это он рассказал ей, когда они обедали в «Лютеции», сидя за угловым столом, заботливо укрытым от зала ширмой.
— Бакстер был пьян? — спросила Алекса. Она сама была немного пьяна — Артур настоял на бутылке шампанского.
— Бакстер никогда не бывает пьян в обычном смысле этого слова. Его система заключается в том, чтобы постоянно поддерживать в организме определенный уровень алкоголя как масло в моторе автомобиля. Если ему верить, он точно знает, каков этот уровень. Я давно его не видел, и успел забыть, насколько он скучен. Однако он передает тебе наилучшие пожелания. Он обнаружил несколько ветвей рода Уолден за пределами штата Нью-Йорк. Я не набрался храбрости сказать, что они здесь ни при чем. А жаль: ты бы получила на свое генеалогическое древо двух епископов от Епископальной Церкви, мэра Рочестера и помощника морского министра.
— Я могу обойтись и без них.
— Я тоже так считаю. Став миссис Баннермэн, ты приобретешь гораздо более пышное генеалогическое древо и больше родственников, чем может пожелать разумный человек — и епископов, и прочих… Никогда не мог понять, почему французам обязательно нужно испортить прекрасный бифштекс каким-нибудь проклятым соусом. — Он увидел Андре Сольтнера, шеф-повара, взиравшего на него от дверей, и ответил широкой улыбкой: — Tres, tres bien[33]! — воскликнул он, выражая свое удовлетворение, и, как только Сольтнер повернулся спиной, принялся соскребать соус с мяса. — Ты не можешь завтра освободиться во время ленча? — спросил он. — На час или два?
— Конечно. А что?
— Я разговаривал с губернатором. Он — отличный парень, для демократа. Мы поженимся завтра, в час, у судьи Розенгартена. Сначала, с утра Джек отвезет тебя на анализ крови — там уже все устроено. Не будет ни шумихи, ни прессы. Мы подъедем к зданию суда на Фоли-сквер, припаркуемся на служебной стоянке, и воспользуемся служебным же лифтом… Должен заметить, у тебя не очень-то счастливый вид.
— Я не ожидала, что это случится так скоро. Я даже не знаю, что надеть.
— Дорогая, это гражданская церемония. Не думаю, что из-за этого стоит беспокоиться.
— Девушка должна быть нарядной на собственной свадьбе.
— Да, конечно, — ответил он, излишне отрывисто, отметила она, для человека, получившего то, чего он хотел, как будто он многое оставил недосказанным. Он отодвинул тарелку. — На другой день после свадьбы, — продолжал он, — нам нужно подписать кое-какие бумаги. Я собираюсь обратиться к молодому юристу — по очевидным причинам, Кортланд де Витт вне обсуждения. Тем временем я хочу тебе кое-что передать. — Он вынул из кармана два конверта. Открыл один и достал маленький ключик. — «Морган Гаранти», офис Рокфеллеровского центра. Спрашивай Джеральда Саммерса, управляющего.
— Зачем, Артур? Для чего?
— Если со мной что-то случится, отдашь этот ключ Саммерсу. Он проводит тебя в хранилище, где есть депозитный сейф на твое имя. Сделаешь это без промедления. Поняла?
— Да, но зачем? С тобой ничего не случится.
— Надеюсь, что нет. Уверен, что нет. У меня нет причин в этом сомневаться. Но это предосторожность. В конце концов, никто не покупает страховой полис, потому что собирается умереть на следующей неделе…
— А что в сейфе, Артур?
— Документы. Инструкции. Существует лишь один шанс из миллиона, что тебе придется его открыть, так что не беспокойся. Однако не потеряй этот ключ. Он — то удостоверение личности, которое тебе нужно. — Он положил ключ обратно в конверт, запечатал его и протянул ей. — Чтобы ты несколько приободрилась, — сказал он, открывая следующий конверт, — вот это — для тебя. Свадебный подарок.