Итак, прощай. Я не настолько безрассуден, чтобы принимать Америку за Лекаря или Священника, — знаю, что не все недуги там излечатся и не все грехи будут отпущены. И все же сегодня утром я чувствую себя так, будто ночь напролет боролся с врагом[395] и, очнувшись наконец, увидел, что руки мои свободны. — ЭНГУС.
Это было все. Али прочитал послание, стоя на большом каменном мосту через реку *** в старинном городе *** — столице ***, — затем порвал его, швырнул в воду и, задумчиво подперев ладонью подбородок, проводил взглядом обрывки, которые некоторое время продержались на поверхности и потом затонули. Как видите, я не называю места, где это произошло: возможно, что Повесть о приключениях Али увидит свет довольно скоро, а посему обнародование подробностей подвергнет моего Героя опасности — он поглощен данной ему задачей, — если поначалу она представлялась ему разрушением, то теперь он думает иначе: он надеется (пока только надеется), что с его помощью Люциферы однажды освободят Прометея — их древнего предтечу[396] — Брата их непоминаемого Тезки с раздвоенным копытом — и явят миру новый Промысел, пусть даже на это понадобится сотня лет. Не он, так Уна — а быть может, ее дитя, дитя моего ребенка, — взглянет на этот мир. Такова моя надежда — распахни мне сердце, и ты увидишь ее начертанной там: единственное несуетное желание, которое там сохраняется.
Однако я перечеркнул эти несуразные строки — или вскорости перечеркну непременно, — означив тем самым, что они в мою повесть не входят и не должны иметь дела с типографской краской. Впрочем, в равной степени несуразно предполагать, что и все прочие страницы этой повести — об Энгусе и Али, об Иман и Сюзанне, Катарине и Уне — будут когда-либо напечатаны и попадутся на глаза читателям. Что бы там Поэты ни говорили о «веских словах», которые переживут «мрамор царственных могил»[397], — это всего-навсего бумага, у которой есть враги — море, огонь, случайности, злой умысел и уж не знаю что еще. Мои листы могут затеряться — или же уцелеть только для того, чтобы бакалейщик завернул в них свой товар: читали же мы, как в рукописную страницу Ричардсоновой «Памелы» завернули ломоть Бекона цыганке, которую впоследствии изобличили как убийцу. Что ж — довольно и этого — всем нашим стараниям Соломон не сулит иной судьбы[398]. И все же, коль скоро этим листам суждено именно такое предназначение, прошу тебя, любезный Бакалейщик, не используй их для жирного бекона — заверни в них румяное яблоко Евы, или золотую сливу, или любой другой сочный плод — и вручи его какой-нибудь юной Деве!
Примечания к последней главе
1. Месмер, Пюисегюр, Комб, Шпурцгейм: Случайный набор имен вполне отвечает образу шарлатана-Доктора. Антон Месмер заложил основы ныне отвергнутой теории Животного Магнетизма; Арман Пюисегюр являлся его последователем; Джордж Комб — современный приверженец френологии; Иоганн Каспер Шпурцгейм — врач-френолог, осматривавший моего отца (см. выше — не помню, в какой Главе, а искать сейчас не в состоянии).
2. Паровой Двигатель: По словам капитана Трелони, к лорду Б. в самом деле обращались однажды с просьбой вложить капитал в проект создания летающей машины с паровым двигателем, — но он отказался[399]. Даже сейчас подобное сооружение не представляется возможным. Ребенком я как-то думала
3. молила Аллаха: Мне недоставало его любви и, что еще важнее, его руководства — и не мне одной, — я думаю и о той любви и руководстве, которыми он при желании одарил бы жену. Оба они разрушили то, что рано или поздно рухнуло бы само. И однако оно принадлежало не только им, но и мне — у них не было прав на
4. Друзья: Лорд Байрон питал странное суеверие: он думал, что если поссорится с кем-то из близких, тому будет грозить опасность или какое-то зло до тех пор, пока ссора не будет улажена и не восстановится прежняя дружба.
5. Вечерняя Земля: Герои ушедшей эпохи всегда отправляются на Запад[400]. В моем кратком словаре сразу за этим словом следует другое — Abenteuer, что обычно означает «Приключение», но в более точном или вольном переводе — путешествие на Запад. Куда направляется рассвет — как, разумеется, и повсюду. И конца этому пути нет, пока путники не воротятся домой.
395
396
...
397
398
...
«Был не в духе — читал газеты — и задумался над тем, что такое
Что он сказал бы? Да что же тут можно сказать, кроме того, что задолго до нас сказано Соломоном? В конце концов, это всего лишь переход с одного прилавка на другой, от книготорговца к другим торговцам — бакалейщику или кондитеру. По моим наблюдениям, стихи чаще всего идут на оклейку сундуков, и я склонен считать сундучных дел мастера могильщиком сочинителей» (дневник, 4 января 1821 г.).
...
399
«Кто бы не захотел жить два-три века спустя? Скоро мы станем путешествовать на воздушных кораблях; будем отправляться в воздушные, а не морские вояжи; и наконец — отыщем путь на луну, хоть там и нет атмосферы... В этой идее куда меньше безрассудства, чем кажется, и много поэзии. Кто положит границы власти пара? Кто скажет: «До сих, но не далее»? Мы — свидетели детства науки. Неужели вы полагаете, что в прошлые эпохи на нашей планете не обитали существа, более мудрые, чем мы? [Эту поэтическую идею Байрон воплотил в мистерии «Каин» и в девятой песни «Дон-Жуана» (XXXVII–XXXVIII).] Все изобретения, которыми мы так кичимся, — лишь тень былого — смутные образы прошлого — грезы об ином бытии. Возможно, басни о Прометеевом огне, о Бриарее и его земнорожденных братьях — неясные воспоминания о паре и паровых машинах? Быть может, к тому времени, когда комета приблизится, чтобы в очередной раз уничтожить все земное, люди научатся силой пара отрывать горы от оснований и швырять их в пылающий шар? — и так возродится миф о Титанах и войне с Небесами».
400