Иман! Она не могла изгладиться из его сердца, но ее образ — ничем не затуманенный — не мог и перемениться, превратившись в живописный портрет: одно лишь настроение — один жест — или немногие движения — и голос звучал неизменно, однако и приглушенно, словно она уходила вдаль, не оборачиваясь. В Парке, неподалеку от Аббатства, стоял раздвоенный Вяз — два расщепленных ствола произросли из одного корня, но с каждым годом все более отдалялись. На двух воздетых ветвях Али острием меча, привезенного из отчего края, вырезал — буквами, принятыми в этой стране, — два имени, свое и Иман, единственно ему дорогое.
Лишь один домочадец проявил участие к Али, неизменно выказывая ему всяческое радушие. «Старина Джок», как все его именовали, был в оны дни ближайшим слугой «старого лэрда», отца леди Сэйн, и воистину являл собой — краснощекий, улыбчивый, с курчавыми волосами и вьющимися бакенбардами, тронутыми инеем, — дух прежних, светлых времен, и дома, куда более счастливого, чем нынешний. Дымок длинной трубки и касания заскорузлых ладоней напоминали Али о преклонных лет козопасе, его воспитавшем, и расположили его к старику. От Старины Джока Али научился изготовлять пули, чистить и содержать в готовности пистолеты и ружья, а когда настала для него пора покинуть Аббатство и расстаться с его духом-хранителем, он уже умел гасить свечу пистолетным выстрелом с сорока шагов. У камелька Старины Джока, забравшись на «сидульку» — шаткий табурет, Али слушал рассказы, восходившие к веку ковенантеров[85], а поскольку повторялись они неоднократно, перенял картавый шотландский говор, который все позднейшие старания так и не смогли вытравить. Из уст Старины Джока узнал он о своенравных лордах и благородных воителях: они, хотя и не связанные с ним кровным родством, вставали за спиной у наследника фамильного гнезда, подобно череде сыновей Банко в ведьмином зеркале[86].
«А другого наследника нет, — говорил Старина Джок. — И не будет никого, кроме тебя; на дом издавна пало проклятие, будет он пуст — и никто тут не родится».
«Проклятие?»
«У госпожи родился один ребенок. — Старина Джок понизил голос до шепота, словно кто-то — а кто, и называть было незачем — мог подслушать. — Роды были тяжкие, и младенец вскоре умер. И с тех пор госпожа заперлась от мира — или ее запрятали, разница, как говорится, невелика».
«На проклятие это не тянет. Мало ли младенцев умирает при рождении».
«Эх! — вздохнул Старина Джок. — Эх, молодой сэр, если с нами что случается, а мы доподлинно знаем, что этого не миновать, — вот оно проклятие и есть. Слышали, как на смертном ложе старый лэрд, Боже благослови его душу, сказал, что от замужества его единственной дочери и выйдет падение дому».
«Но дом стоит, как стоял», — возразил Али.
«Так ведь и ты здесь. — Взгляд Старины Джока лучился добротой, но заметна в нем была и умудренность. — Да-да, ты-то здесь!»
Однако, чтобы стать английским джентльменом, недостаточно выучиться грамоте у благочестивой Леди и перенять жизненные умения у Сельского Жителя. Для Али настала пора отправиться в школу — он и без того вышел из возраста. Лорд Сэйн и его супруга придерживались на этот счет мнений различных: леди Сэйн желала оставить мальчика где-то поблизости, лорду Сэйну это было решительно все равно, лишь бы тот усовершенствовался в заведении, где сотоварищи его должным образом наставят и отшлифуют, будто он самоцвет, найденный на обочине. Назначенная для Али школа (невзирая на слабое сопротивление леди Сэйн) находилась далеко на Юге — почти так же далеко, как Лондон.
Ида — назовем ее так — слыла в те годы первой (возможно, второй) Школой, куда помещались юноши, слишком взрослые, чтобы учиться в Родительском Доме, и еще не достигшие лет, когда учит сама Жизнь: там их наставляли трезвомыслящие, хотя и не всегда трезвые Учителя, но по преимуществу (и отнюдь не возвышенным материям) — их однокашники. Али запоздало явился туда в четырнадцатое лето своей жизни, совсем не готовый к предстоящей ему новой участи, описать которую его покровительница леди Сэйн не могла — а отец не озаботился. Али сразу же влился в сборище подростков в цилиндрах и фраках, однако ему немедля дали понять, сколь он несхож с ними — и в пережитом опыте, и в усвоенных знаниях; его травили и за малолетство и старшинство, за слишком высокий рост и хрупкость сложения, за неведение о том, что ему негде было узнать. Али потрясло, что, как младшему ученику, ему придется не просто зависеть от других, но и прислуживать им, исполняя любое требование. Только взрывчатый нрав и неукротимая воинственность при всегдашней готовности к стычкам — часто кровопролитным с обеих сторон — избавляли Али от худших унижений, навлекать которые на него старшие почли занятием слишком хлопотным. Нашлось куда более легкое, но не менее опасное оружие — насмешка, хотя и не всегда откровенная — тут они быстро обучились осторожности; а пищи для издевок находилось предостаточно.
85
86
...