Роман лорда Байрона

8. излюбленный могильный камень: Упомянутое надгробие находится на кладбище Харроу-на-Холме, близ церкви, где некогда юные ученики посещали богослужения: это плоский камень, близ которого открывается вид на долину[101]. Его называют «камнем Пичи» — несомненно, по имени того, кто, предположительно, под ним погребен. В наши дни посетителям указывают на него как на место, где юный поэт любил искать уединения и впервые обратился к стихотворству. Как нередко случается с достопримечательностями, надгробие, в силу недоразумения, порой именуют ошибочно «могилой Байрона»; тогда как подлинная могила поэта находится в приходской церкви Хакнолл-Торкард — в его родном графстве Ноттингемшир, рядом с его предками (о чем см. далее).

9. лорд Коридон: В образе этого персонажа соединены портреты лорда Клэра[102], ставшего в Харроу ближайшим другом Байрона, и Джона Эдльстона[103] — певчего в Кембридже: ему было всего пятнадцать лет, когда Байрон проникся к нему глубочайшей привязанностью. Позднее он в письме к Муру писал о лорде Клэре, что «всегда любил его (с тринадцати лет, еще в Харроу) сильнее, чем кого-либо на свете (из мужчин)». Эдльстон был беден, и Байрон, вероятно, попытался совместить в одном лице двух юношей, наиболее близких его сердцу.

10. а иные сошли в могилу: Джон Уингфилд, соученик Байрона по Харроу, погиб в сражении[104]. Его образ и скорбь Байрона об утрате присутствуют в рассказе о лорде Коридоне и его судьбе.

Глава четвертая. Видение Любви и ее последствия — Брака; а также о Деньгах и об их последствиях

Поместье Коридонов мало походило на поместье Сэйнов. Нетронутые дубы простирали сень над розово-красным домом, увенчанным скоплением башенок, — над арками, окнами, дымовыми трубами, цветниками и колоннадами, которые со времен Славной Королевы Бесс то добавлялись, то удалялись, то добавлялись снова. Покойный лорд — оптимист самого пылкого разбора, вплоть до полной неразборчивости, — отдал изрядную долю своего первородства Бирже, где она неимоверно возросла, обогатив его «сверх всяких алчных грез»[105] — по крайней мере, на неделю, после чего рынок захлестнули новые известия, и богатство, чудесным образом взбухшее, не менее чудесным образом сникло (чудом это не представлялось лишь тому избранному кругу, который усердно раздувал враз лопнувший пузырь). От капитала не осталось решительно ничего: он исчез настолько бесследно, что — и в этом состояло главное чудо! — первоначальный вклад, в виде наличных Фунтов Стерлингов и золотых Гиней, словно бы испарился. Незадачливый лорд, вообразив страдания, которые навлечет его разорение на детей и обожаемую супругу, подумывал о том, не пустить ли пулю в грудь, — однако же оптимизма, в отличие от Денег, он до конца не утратил, и потому взял да и отправился домой, где в семейном кругу обрел утешение: все согласились с ним, что какой-то выход непременно подвернется, — а на следующий день, пустив лошадь вскачь следом за гончими (позднее проданными), жизнерадостный джентльмен вылетел из седла головой вперед и более уже не ведал ни о Ценах, ни об Удаче, ни о Счастливых Случайностях.

И все же опустевшее Поместье, казалось, радостно приветствовало появление визитеров — возвращение сыновей, которые, пройдя по «прихотливой светотени»[106], приблизились к двери дома. Хозяйка — неизвестно откуда узнавшая о приезде сына — уже стояла на крыльце и, сияя улыбкой, чуть не слетела со ступеней, чтобы его обнять. Лорд Коридон подтолкнул вперед своего друга — который, не желая мешать семейной встрече, пытался со стороны понаблюдать за этой сценой, совершенно для него новой и потому достойной внимания. Леди К. обернулась к Али, раскинув руки, точно Ангел, и со всем радушием пригласила его в дом. Вслед за ней из распахнутых настежь дверей выскочили малыши: мальчик с обручем, второй — с луком и стрелами (оба светлокожие, золотоволосые), а затем, словно по зову вооруженного забавника Купидона, возникла Фигура, облаченная в белые одежды и в ослепительное сияние своих шестнадцати лет.

101

...это плоский камень, близ которого открывается вид на долину. — «Строки, написанные под вязом на кладбище в Харроу»:

Места родимые! Здесь ветви вздохов полны, С безоблачных небес струятся ветра волны: Я мыслю, одинок, о том, как здесь бродил По дерну свежему я с тем, кого любил, И с теми, кто сейчас, как я, — за синей далью, — Быть может, вспоминал прошедшее с печалью; О, только б видеть вас, извилины холмов! Любить безмерно вас я все еще готов; Плакучий вяз! Ложась под твой шатер укромный, Я часто размышлял в час сумеречно-скромный: По старой памяти склоняюсь под тобой, Но, ах! уже мечты бывалой нет со мной; И ветви, простонав под ветром — пред ненастьем, — Зовут меня вздохнуть над отсиявшим счастьем, И шепчут, мнится мне, дрожащие листы: «Помедли, отдохни, прости, мой друг, и ты!» Но охладит судьба души моей волненье, Заботам и страстям пошлет успокоенье, Так часто думал я, — пусть близкий смертный час Судьба мне усладит, когда огонь погас; И в келью тесную иль в узкую могилу — Хочу я сердце скрыть, что медлить здесь любило; С мечтою страстной мне отрадно умирать, В излюбленных местах мне сладко почивать; Уснуть навеки там, где все мечты кипели, На вечный отдых лечь у детской колыбели; Навеки отдохнуть под пологом ветвей, Под дерном, где, резвясь, вставало утро дней; Окутаться землей на родине мне милой, Смешаться с нею там, где грусть моя бродила; И пусть благословят — знакомые листы, Пусть плачут надо мной — друзья моей мечты; О, только те, кто был мне дорог в дни былые, — И пусть меня вовек не вспомнят остальные. (Пер. А. Блока)

102

С. 138***. Лорд Клэр — Джон Фицгиббон Клэр (1792–1851), которому посвящено одно из стихотворений сборника «Часы досуга»:

Когда, о друг моей весны, Бродили мы, любви полны Друг к другу всей душой — Блаженство было нам дано, Какое редко суждено В юдоли нам земной. (Пер. Н. Холодковского)

«Школьная дружба была для меня страстью (я был страстен во всем), но, кажется, ни разу не оказалась прочной (правда, в некоторых случаях она была прервана смертью). Дружба с лордом Клэром, одна из самых ранних, оказалась наиболее длительной и прерывалась только разлукой. Я до сих пор не могу без волнения слышать имя «Клэр» и пишу его с тем же чувством, что и в 1803–1804–1805 гг. ad infinitum [до бесконечности (лат.)]» («Разрозненные мысли», № 91).

«...Я встретил его, после семи или восьми лет разлуки, на дороге между Имолой и Болоньей. В 1814 г. он ездил за границу и вернулся в 1816 г., как раз когда я уехал. Наша встреча на миг стерла в моей памяти все годы, прошедшие после Харроу. То было новое, непонятное чувство, подобное воскресению из мертвых. Клэр также был сильно взволнован — внешне даже больше меня; я чувствовал биение его сердца в пожатии руки, если только это не бился мой собственный пульс. Он сказал мне, что в Болонье я найду от него письмо. Так и оказалось. Нам пришлось разминуться и ехать дальше — ему в Рим, мне в Пизу, но весной мы обещали друг другу встретиться вновь. Мы провели вместе всего пять минут на проезжей дороге, но мне трудно вспомнить в своей жизни час, с которым их можно было бы сравнить. Он знал, что я еду, и оставил мне письмо в Б., потому что сопровождавшие его лица не могли задержаться там дольше. Из всех, кого я знал, он менее всего изменился и менее всего утратил те высокие душевные качества, которые так сильно привязали меня к нему в школе. Я не мог предполагать, чтобы общество (или свет, как его называют) могло оставить на человеке так мало пагубных следов дурных страстей. Я говорю это не только по личному впечатлению; так говорили все, от кого я слышал о нем за годы нашей разлуки» (там же, № 113).

«Мой лучший друг, лорд Клэр, в Риме: мы повстречались на улице, и встреча оказалась весьма чувствительной — очень трогательной с обеих сторон. Я всегда любил его больше всех мужчин мира» (Томасу Муру, 1 марта 1822 г.).

Добавлю к этому, что в Харроу Байрон и Клэр страшно ревновали друг друга к соученикам; Байрон устраивал сцены, Клэр писал отчаянные письма.

103

Джон Эдльстон —

«...С тех пор как я поступил в Тринити-колледж в октябре 1805 года, он был моим постоянным спутником. Поначалу мое внимание привлек его голос, выраженье лица подтвердило первое впечатление, и, наконец, манеры его навсегда привязали меня к нему. В октябре он отправляется в один торговый дом в город, и, возможно, мы не увидимся вплоть до моего совершеннолетия, и тогда я предоставлю ему выбор: или войти со мной в интерес в качестве делового партнера, или же поселиться вместе. Несомненно, в нынешнем расположении духа он бы предпочел последнее, но за оставшееся время еще может переменить свое мнение — во всяком случае, решать будет он. Я, вне всякого сомнения, люблю его больше, чем кого бы то ни было на свете, и ни время, ни расстояние нимало не повлияли на мою обычно столь переменчивую натуру... Он, несомненно, сильнее привязан ко мне, чем я к нему. Пока я был в Кембридже, мы встречались каждый день, зимой и летом, не скучали ни одно мгновенье и всякий раз расставались все с большей неохотой» (к Элизабет Бриджит Пигот, 5 июля 1807 г.).

Эдльстону посвящено раннее стихотворение Байрона «Сердолик»:

Не блеском мил мне сердолик! Один лишь раз сверкал он, ярок, И рдеет скромно, словно лик Того, кто мне вручил подарок. Но пусть смеются надо мной, За дружбу подчинюсь злословью: Люблю я все же дар простой За то, что он вручен с любовью! Тот, кто дарил, потупил взор, Боясь, что дара не приму я, Но я сказал, что с этих пор Его до смерти сохраню я! И я залог любви поднес К очам — и луч блеснул на камне, Как блещет он на каплях рос... И с этих пор слеза мила мне! (Пер. В. Брюсова)

Эдльстон умер в мае 1811 г.

104

Джон Уингфилд, соученик Байрона по Харроу, погиб в сражении. — Не в сражении:

А ты, мой друг! — но тщетно сердца стон Врывается в строфу повествованья. Когда б ты был мечом врага сражен, Гордясь тобой, сдержал бы друг рыданья. Но пасть бесславно, жертвой врачеванья, Оставить память лишь в груди певца, Привыкшей к одиночеству страданья, Меж тем как Слава труса чтит, глупца, — Нет, ты не заслужил подобного конца! Всех раньше узнан, больше всех любим, Сберегшему так мало дорогого Сумел ты стать навеки дорогим. «Не жди его!» — мне явь твердит сурово. Зато во сне ты мой! Но утром снова Душа к одру печальному летит, О прошлом плачет и уйти готова В тот мир, что тень скитальца приютит, Где друг оплаканный о плачущем грустит. («Чайльд-Гарольд», 1, XCI–XCII)

Примечание Байрона

А ты, мой друг! — Достопочтенный Джон Уингфилд, офицер гвардии, умерший от лихорадки в Коимбре (14 мая 1811 г.). Я знал его десять лет, в лучшую пору его жизни и в наиболее счастливое для меня время. В короткий промежуток одного только месяца я лишился той, которая дала мне жизнь, и большинства людей, которые делали эту жизнь сносною...

Мне следовало бы также посвятить хоть один стих памяти покойного Чарльза Скиннера Мэтьюза, члена Даунинг-колледжа (Кембридж), если бы этот человек не стоял гораздо выше моих похвал. Его умственные силы, обнаружившиеся в получении высших отличий в ряду наиболее способных выпускников Кембриджа, достаточно упрочили его репутацию в том кругу, в котором она была приобретена; а его приятные личные качества живут в памяти друзей, которые так его любили, что не могли завидовать его превосходству.