«Позволь мне представить мою сестру, Сюзанну, — небрежно, будто о сущем пустяке, обронил Коридон, хотя тон этот и был напускным. — Сюзанна, мне доставляет удовольствие познакомить тебя с моим другом Али, сыном лорда Сэйна».
«Добро пожаловать, — обратилась девушка к Али нежным голоском, «что так прекрасно в женщине»[107]. — Я очень рада видеть твоего друга, о котором столько читала в письмах».
Легкое прикосновение ее руки, мимолетный взгляд темно-синих глаз, обычные слова приветствия, на которое гость не сумел найти даже самый заурядный ответ, — чувство, охватившее при этом Али, незачем и называть: оно известно даже тем, кто ни разу его не испытал, имя этого чувства вечно на устах у всех живущих. Однако смущение Али объяснялось не одной только чудесной, вековечной причиною: сходство Сюзанны с братом было столь велико, что оставалось только диву даваться. Лорд Коридон подошел к сестре, взял ее под руку, поцеловал в щеку — и оба они с улыбкой посмотрели на Али. Перед ним стояли Эрот и Антэрот, или же попросту близнецы — брат и сестра из комедии: вылитые Виола и Себастьян, неотличимые друг от друга. Это была — как Али впоследствии уяснил — их излюбленная забава: притвориться, будто они вовсе не замечают сходства между собой и не придают ему никакого особого значения; напустив на себя беспечный вид, они наслаждались замешательством Али.
«Входите, входите! — призывала леди Коридон. — Входите, вам нужно подкрепиться!» Эта восхитительная дама погнала молодежь впереди себя, точно гусыня своих гусят, и, прежде чем они переступили порог, принялась излагать ведомости домашних происшествий за время отсутствия обожаемого Сына.
Обнищание дома ничуть не уменьшило ни гостеприимства, ни веселости внутри его стен: леди Коридон, поразив соседей, недолго проносила траур, который, как она считала, был ей не к лицу, — она перестала завешивать окна шторами, изгоняющими благотворные солнечные Лучи, — и никакое сокращение Доходов не мешало ей в изобилии наполнять дом фруктами и сладостями — а также отличными восковыми свечами — и давать простор Музыке, посредством Фортепиано и детских голосов. Лорд Коридон пел под аккомпанемент сестры, Али же сидел рядом с Сюзанной и, по ее кивку, переворачивал ноты (хотя значки оставались для него китайской грамотой): он жаждал, чтобы пьеса длилась вечно — лишь бы всегда сидеть рядом, не чувствуя за собой обязанности говорить — с чем, как он думал, справиться ему будет трудно. «Любовь питают музыкой: играйте»[108], — сказано в помянутой комедии; и если это так, тогда оба — Коридон и Сюзанна — служили ее истинными поставщиками — вернее, бакалейщиками, — а если это не так, тогда сладости, которыми питается любовь, не нужно и перечислять — право, не нужно.
Верно, других развлечений в доме не находилось — но то, что для одиночки оборачивается источником ennui[109] и недовольства, в компании переживается совершенно иначе — все зависит от обстоятельств, — и дни, проведенные Али среди обитателей Коридон-холла, слились для него в сплошной блаженный праздник. Втроем они взбирались на холмы и бродили по лесу, рука об руку, — глазели, как было обещано, из окон, но поскольку делали это вместе, щека к щеке, то увиденное обладало нескончаемой притягательностью. Увлеклись и Ловлей Рыбы — бессмысленнейшим из занятий[110], — с удочками и сетью просиживая на берегу час, и два, и даже три в ожидании какой-нибудь несъедобной добычи, достаточно тупоумной, чтобы клюнуть на приманку, — но чаще всего ускользавшей для мирного плавания в родной стихии.
Пока они коротали досуг за ужением, Сюзанна выразила желание узнать историю Али — как он оказался среди англичан и сделался учеником Иды; но расспрашивала она столь ненавязчиво, с такой готовностью принять любой рассказ, что Али — впервые со времени прибытия на Остров — поведал все, что мог, о себе и о своей жизни среди албанских гор, о своем воинском служении у паши, умолчав только о жутких и кровавых сценах, которые, он не сомневался, оттолкнут от него это прекрасное существо. Но и без того «она его за муки полюбила», не переставая дивиться и печалиться, а «он ее за состраданье к ним»[111]. Брат Сюзанны, не менее отзывчивый сердцем, однако неизменно старавшийся теперешними отрадами вытеснить былые горести — или же попросту над ними позабавиться, — то и дело заливался смехом, тем самым не позволяя своим спутникам надолго предаваться сантиментам.
107
...
108
110
восклицает поэт в «Дон-Жуане» (13, CVI): Исаак Уолтон (1593–1683) в 1653 г. опубликовал сочинение «Искусный удильщик, или Досуг созерцателя». В примечании Байрон поясняет:
«По крайней мере, это научило бы его гуманности. Этот сентиментальный дикарь, которого романисты цитируют, чтобы показать свою симпатию к невинным развлечениям и старым песням, учит, как, эксперимента ради, зашивать лягушек и ломать им лапки, — не говоря уже об искусстве рыболовства, самом жестоком, хладнокровном и глупом из всех видов спорта. Пусть поклонники его толкуют о красотах природы, но рыболов помышляет только о вкусном рыбном блюде; у него нет времени оторвать глаз от реки, и один-единственный клев для него дороже, чем все пейзажи. К тому же некоторые рыбы лучше клюют в дождливый день. Охота на кита, акулу, тунца представляет некоторую опасность и потому как-то благороднее; даже ловля рыбы сетями и проч. — и то гуманнее и полезнее. Но уженье! — ни один удильщик не может быть хорошим человеком».
111
...