От: "Смит" ‹anovak@strongwomanstory.org›
Кому: lnovak@metrognome.net.au
Тема: Романа нет
Ли:
Вот, плохая новость. Романа нет — уже нет.
Похоже (почему так говорят, когда есть новости, особенно плохие? «Похоже» — а на самом-то деле так оно и есть? «Похоже, ваш отец скончался». «Похоже, вы проиграли». Ну, как в старых анекдотах: «Этот лев, похоже, пошел в бар». Ладно, проехали) — похоже, что, умирая, Ада сдалась и все отдала матери. И, судя по письму, которое я обнаружила в архиве Лавлейсов, тогда роман и сожгли. Письмо я для тебя отсканировала: почерк трудный, но наберись терпения и подумай: как, по-твоему, то ли это значит, что я думаю.
Вложенный файл: ada12.tif
Любимая моя Квочка я не могу больше писать пером и чернилами возьму карандаш твои преданные глаза прочтут что я написала хотя никто другой не сможет. Дорогая моя я противилась глупо и так долго а теперь больше не могу и не должна. Ты говоришь что не поверишь мне (если не убедишься собственными глазами что рукопись сожжена) но Уильяму-то поверишь. Я попрошу его присутствовать. Он тоже настрадался из-за моего упрямства и я раскаиваюсь хотя и не только из-за этого. Теперь я понимаю что так и надо и ты права что этого у меня требуешь просишь Ты рукописи не читала и не надо т. к. в ней нет ничего что нужно знать будущему и я почти уверена что и не следует О как же я устала и какая страшная боль Я противилась твоей заботе обо мне но больше не стану поверь мне не стану Ты говоришь что в моих страданиях есть некий смысл но не в том чтобы я не сожалела о потере того что составляет эту жизнь а не ту. Не знаю в этом ли причина того что выпало на мою долю но дорогая моя Квочка я не могу найти никакой другой причины и под конец смиренно соглашаюсь с тобой. Только хотелось бы думать что я уже выучила свой урок и м. б. отпущена на свободу
От: lnovak@metrognome.net.au
Кому: "Смит" ‹anovak@strongwomanstory.org›
Тема: RE: Романа нет
Я думаю, письмо именно то и означает: Ада сожгла рукопись романа, так как этого хотела ее мать. Квочка — прозвище, которое она дала матери. Ада, ее мать и ее муж (Уильям, помянутый в письме) в порыве нежности давали друг другу птичьи прозвища. Ада, как тебе известно, умерла от рака матки и, очевидно, жестоко страдала. Охотно верю, что мать внушала ей мысль, будто страдание послано ей для душевного блага.
Не знаю, что и сказать. Надеюсь только, что рукопись не представляла собой ничего серьезного — так, несколько разрозненных страниц. Хотя примечания Ады, которые ты прислала, если я правильно их прочитал, указывают на нечто довольно основательное. У меня такое чувство, будто ждал ребенка, а он родился мертвым.
От: "Смит" ‹anovak@strongwomanstory.org›
Кому: lnovak@metrognome.net.au
Тема: RE: RE: Романа нет
Ли,
Судя по письму, мать Ады даже и не читала рукописи. Так? Стала бы она просить Аду сжечь роман, если даже его не прочитала? Откуда ей было знать — а вдруг он вполне безвреден? И вообще, рукопись ей не принадлежала. Может, мы ошибаемся? Ада пишет — ее мать не поверит, что рукопись сожжена, пока не убедится в этом собственными глазами, так как подозревает, что Ада ее спрячет. Может, Ада так и сделала.
От: lnovak@metrognome.net.au
Кому: "Смит" ‹anovak@strongwomanstory.org›
Тема:
С,
Нет, мы не ошибаемся.
Тебе ведь известно, что леди Байрон — мать Ады — вступила в сговор с издателем Байрона Джоном Мерреем, его другом Джоном Кэмом Хобхаузом, еще одним другом и биографом Томасом Муром, и они вместе сожгли записки лорда Байрона, которые она даже не читала — читал, собственно, один только Мур. Юридически рукопись принадлежала Августе Ли, сводной сестре Байрона; однако леди Б. запугала ее и вынудила дать согласие: она уже убедила Августу, что второй такой черной грешницы свет еще не видел — впрочем, первое место занимал сам Байрон. Заговорщики собрались у Меррея и, якобы ради самого автора, сообща предали огню рукопись человека, которого, по собственным словам, любили, — рукопись, прочитанную только одним из них: самый вопиющий литературный вандализм столетия[122] (у меня он, во всяком случае, вызывает наибольшие сожаления). А все из-за леди Байрон: она опасалась, что муж изложил историю брака со своей точки зрения, а значит — лишил ее возможности и дальше подтасовывать факты.
И вот что я тебе скажу. Один из родителей Ады и в самом деле был чудовищем, но это не отец — это ее мать. Достойных сравнений я не подыщу — разве только вспомню кого-нибудь из персонажей готических романов. Впрочем, она из породы злодеев не романтических, а викторианских: гроб повапленный; благообразная особа в черных шелках, с тихим голосом, не терявшая самообладания ни при каких обстоятельствах — воплощение самодовольства, лицемерия и чудовищной душевной жестокости, маскируемой словами о религии, нравственности, «возвышенных» чувствах и «чистых» помыслах. Деньги ей были нужны, чтобы держать под контролем тех, кто от нее зависел или хоть раз принял ее помощь, — хотя себе она в этом никогда не признавалась. Она доверительно сообщала десяткам своих конфидентов о мнимых пороках и склонностях Байрона — и каждый из них, независимо от пола, почитал себя единственным, кто посвящен в эти тайны. Поразительно, скольких людей она заставила ползать перед собой на коленях, скольких довела до самоуничижения. И вот что еще замечательно. Леди Байрон питала острый интерес к образованию (черта, и прежде и теперь свойственная подобной породе) и с большой охотой учреждала исправительные школки, где на детях «достойных бедняков» проверялись новейшие теории, а те в ответ должны были всячески выказывать нижайшую благодарность; интересовала ее и тюремная реформа: она ухватилась за идею Паноптикона Иеремии Бентама[123] — чудовищное соединение общественного контроля и высокой нравственности. Паноптикон — это тюрьма (да ты, вероятно, знаешь — у социологов это притча во языцех): круглая башня, в которой одиночные камеры расположены по внешнему кольцу и находятся под постоянным наблюдением из центрального пункта. Охранники могут видеть заключенных, а узники, благодаря специальному освещению и особой системе жалюзи, тюремщиков не видят: они знают, что в любую минуту за ними могут наблюдать — но не имеют понятия, происходит ли это прямо сейчас, и поневоле делают вывод, что наблюдают за ними неусыпно. Заключенные не могут видеть друг друга и общаться между собой, а вот тюремщики все время могут держать в поле зрения каждого. По мысли Бентама, для контроля более ничего не требуется. Нечто вроде ока Господня: Он видит нас всегда, пребывая невидимым. Или, по словам Эдмунда Берка[124], ненавистника рационалистических схем, подобных этой: так паук сторожит паутину. Око Всевышнего, паук: понятно, почему идея пришлась леди Байрон по душе. Так она и жила: каждый узник у себя в одиночке, и все под надзором. Так она и карала преступления или пороки, в том числе — своего супруга: давний, незабытый, непростительный.
122
...
«Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чорт с ними! Слава Богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов — Его бы уличили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. Поступок Мура лучше его Лалла-Рук [поэму Томаса Мура «Лалла Рук» (1817) Пушкин ставил очень невысоко, что не помешало заимствовать из нее в качестве эпиграфа к «Бахчисарайскому фонтану» строки Саади] (в его поэтическом отношеньи)» (Пушкин — Вяземскому, ноябрь 1825 г.).
123
...