Тут Али — возможно, под влиянием виски, хотя отхлебнул он всего ничего — набрался храбрости и спросил, куда направляется корабль и каков порт его назначения. Увидев на добрых лицах братьев снисходительные улыбки, он поспешил с раскаянием добавить: «Я вовсе не хотел вас перебивать, если вы намерены продолжать рассказ».
«Мы торговцы, — произнес Патрик. — Путешествуем на нашем скромном Судне, живем на прибыль — если что останется после того, как рассчитаемся с Командой — починим протечки и пробоины — и залатаем паруса. Люди мы безобидные и хотим вам только добра».
«Но почему вы так со мной обошлись? Поверьте, для вас я не могу сделать ничего полезного — к сожалению, у меня за душой ничего нет — одно только обвинение в отцеубийстве, подтвержденное побегом».
«О нет, юный сэр, — возразил младший брат, — мы увели вас от длани Закона с тем, чтобы вы смогли, как говорится в пословице, дожить до новой битвы».
«Это не значит, — пояснил старший, — что мы хотим сказать, будто вы из тех воинов, кто спасается бегством. Нет-нет».
Али понял, что не дождется ответа ни на один вопрос касательно лица, подрядившего их для его освобождения. Кто бы мог это быть? Кто? О его заключении в тюрьму не знала ни одна душа — никто, кроме горожан, которые никак не могли замыслить, а тем более осуществить побег, даже если бы кто из них этого пожелал. Тысяче врагов лорда Сэйна, если они и вправду не пожалели денег на его убийство, не в силах были противостоять немногие друзья Али — да у него и не осталось покровителей после смерти леди Сэйн.
В замешательстве Али поднял стакан за здоровье добродушно улыбавшихся ирландских коммерсантов (если это были коммерсанты) и попросил их, буде они пожелают, возобновить свой рассказ.
«Достойно удивления, — заговорил господин Майкл, сцепив пальцы на животе и продолжая прерванную нить повествования, — каким образом человек, доказавший свою приверженность делу Свободы — и Свободы для всего человечества, а не только для собственной Нации, мог служить в армии, которая была призвана подавить справедливые чаяния американцев, добивавшихся права решать самим за себя. Что ж! Лорд Эдвард был британским солдатом, и в природе его — в природе солдата — заложено стремление подчиняться приказу и вступать в бой, не задумываясь о правоте дела, порученного его Армии, — или, скорее, прочно заперев сомнения в груди, дабы, вступив в противоречие с Долгом, они не ослабили его решимости и не смягчили удары, что подвергло бы опасности и его самого, и тех, кто находился у него в подчинении. Нелегкая по временам задача, хотя и выпадает она многим.
Нет сомнения, и разум лорда Эдварда, и его сердце тянулись к американцам — но Рука повиновалась другим командам. Ему нравились эти люди, и он признавал их правоту. Он презирал нескончаемую озабоченность британцев рангами и соблюдение мельчайших оттенков субординации: американцы подкупали его отсутствием всякого неравенства — тем, что не считали одних выше, а других ниже, судя по одному только имени или происхождению, — ему по душе была страна, где любой житель, будь то мужчина или женщина, владея топором, ружьем, парой волов и запасом энтузиазма, мог построить для семьи дом, взрастить детей, жить по своему усмотрению — свободно и открыто — и не быть никому обязанным за это, разве что взаимному соглашению. И, как только с победой Вашингтона война закончилась, лорд Эдвард вознамерился вернуться на западный Континент — в Канаду, где все еще была расквартирована Британская Армия, — не только службы ради, но и чтобы путешествовать, узнавать новое — словом, чтобы оглядеться.
«Призываю вас, юный сэр, — воскликнул господин Майкл, вскочив с места в порыве воодушевления, — вообразить себе просторы Канады, какими они были тогда и какими, конечно же, остаются и сейчас, — широкие реки и высокие горы, безымянные и доступные глазу одних дикарей — Ниагарский водопад — целые флотилии Каноэ, в которых путешествуют первобытные Народы, — снега...»
«Сами мы о снеге почти что ничего не знаем, — вмешался его брат. — Он схож с сахарной пудрой на пирожном. Там снег выпадает в ноябре и громоздится сугробами выше головы, которые не тают до самого лета, — однако дикари-охотники бродят по сверкающей глади в снегоступах, волочат за собой повозки, нагруженные шкурами убитых Бобров и Лосей, — и ухитряются двигаться с большей легкостью, чем в летнем лесу!
Лорд Эдвард странствовал так не один месяц — спал под звездами — стелил себе постель из еловых веток — или выкапывал в сугробе нору — и нередко ел пеммикан (сушеное мясо лося) в обществе знаменитого индейского Вождя, которого англичане звали Джозеф Брант[137], а также своего единственного спутника — Верного Тони».
137