Теперь и его брат поднялся на ноги, словно описанные картины развернулись перед его вдохновенным взором. «Выпадало ли на долю хоть одному уроженцу Африки, — вскричал он, — или рабу из Каролины видеть края столь разнообразные и диковинные, в каких побывал Верный Тони? Кому еще из них доводилось целыми днями преследовать лося, пока тот не падал в изнеможении, — стоять среди грохота и брызг Ниагарского водопада — делить со своим Другом и Хозяином все тяготы — и каждую победу? Никакому американскому рабовладельцу не удалось бы завоевать подобной преданности — не говоря уж о любви, — но ирландскому поклоннику Свободы это удалось!»
«У истоков великой реки Миссисипи, — продолжил господин Майкл, — Вождь Джозеф принял лорда Эдварда в свой клан племени могавков — клан Медведя[138]. Там путешественник и расстался с величавым дикарем, к которому проникся не только восхищением, но и любовью, — хорошо понимая при том, как много тот перерезал глоток у бледнолицых, как много сжег поселений, — и направился вниз по течению к Новому Орлеану, откуда намеревался вернуться домой. Именно там он узнал — из писем, давно его догонявших, что некая ирландская дама, к которой он долгое время питал сердечные чувства...
А она, как лорд Эдвард имел основания полагать, отвечала ему взаимностью, невзирая на стойкое противодействие ее отца — человека жестокого или, по крайней мере, тупоумного и упрямого, — который, по мнению лорда Эдварда, воспрепятствовал их помолвке...
Теперь же выяснилось, что эта дама, за время долгого его отсутствия, вышла замуж — показав тем самым, что лорд Эдвард заблуждался относительно причин, мешавших ей заключить с ним союз.
И вот, когда последняя нить, связывавшая его с отчей страной, оказалась разорванной — лорд Эдвард, стоя на береговой кромке Континента, почувствовал, что не слишком стремится отбыть в Старый и далекий Свет. Вместо возвращения на угнетенную родину или в армию угнетателей ему пришло на мысль отправиться — и путь этот представлялся бесконечным — к горам Мексики, в Южную Америку, к берегам Ориноко или Амазонки — на самое днище мира, где вновь появятся снег и лед — а оттуда уже никогда не возвращаться!
Однако же — нашло его и письмо от матери — женщины, которой он был предан всей душой и которая воистину была достойна такого преклонения. Ее желание вновь увидеть обожаемого Сына растрогало лорда Эдварда и подкосило его решимость: с тяжелым сердцем и без особых ожиданий, он начал собираться в обратный путь.
«Взгляните же, что происходит, когда Время и Случай вступают в борьбу с волей человека, подобно тому как Иаков боролся с ангелом[139], — и увидите, кто придает очертания его судьбе! Спустя месяц после возвращения из Америки лорд Эдвард направился из материнского дома в Париж, где учреждена была Директория, — напомним, что год тогда шел 1792-й, — и где вооруженная Революция готовилась отразить натиск врагов — европейских Монархов, среди которых еще не числился, но вскоре к ним присоединится, его нарицательный монарх — слабоумный король. Однажды вечером в парижском отеле Уайта собрались британские подданные, которые сочувствовали Революции и желали ей успеха; в приливе необузданных надежд приносились клятвы, распевались песни, поднимались тосты, и лорд Эдвард — потомок древнейшего и славнейшего Рода, каким мог гордиться его родной остров, отказался от своего титула взамен на простое звание — citoyen, frere, camarade![140]»
«Той ночью, — подхватил брат Майкла, — во всяком случае, я верю, что это случилось той самой ночью, бывший лорд посетил бал и там приметил красивую юную женщину: его сердце — которое он почитал лишенным жизни — подало о себе весть, забившись в груди. Эта женщина была незаконной дочерью человека, который прежде именовался великим герцогом Франции, и прославленной писательницы...»
«Той, кто возглавляет племя пишущих дам, — самой мадам де Жанлис!»
«Эдвард просил руки девушки, получил согласие — и спустя несколько недель был с ней обвенчан. За это время его отправили в отставку по причине клятвы, произнесенной в отеле Уайта. Теперь он оказался ни холостяком с разбитым Сердцем — ни английским солдатом — ни ирландским лордом (хотя все по-прежнему называли его так), и перед ним лежали открытыми все пути. Едва введя Супругу под свой кров, он появился в стенах дублинского Парламента и вступил на ту тропу — неведомую и полную опасностей не меньших, нежели любая тропа в Америке! — на которой сделался мучеником во имя Свободы и блага своей Нации[141] и навеки снискал почетное место в сердцах тех, кто ставит их превыше всего!»
138
...
139
...
141
...
«Что за благородный человек был лорд Эдвард Фицджеральд! Как необычайна и романтична его судьба! Живи он во времена чуть более отдаленные, она составила бы прекрасный сюжет для исторического романа».
Вот печальный финал жизни Фицджеральда, в пересказе Байрона:
«Он познакомился с О’Коннорами [братья Роджер (1762–1834) и Артур (1763–1852) О’Конноры] и ревностно отдался борьбе за свободу родной страны. Когда О’Конноры оказались в тюрьме, он был объявлен вне закона и шесть недель скрывался в Дублине; но в конце концов его предала женщина. Майор Серр с отрядом ворвался в его спальню, которую он никогда не запирал. Голоса разбудили его, он схватился за пистолеты, майор Серр выстрелил и ранил его. Вскоре он умер в тюрьме от раны, еще прежде суда. Вот участь истинного героя и патриота! Живи он ныне, быть может, Ирландия и не была бы страною илотов».
Рассказ не вполне точен, но поэтически верен.