Роман лорда Байрона

Лорду Б., вне сомнения, пересказанная здесь история стала известна позднее, во времена его длительной дружбы с мистером Муром. Причины же, побудившие включить ее в роман, не совсем ясны. Возможно, что причиной тому — только видение Америки. Я не знаю.

4. Мадам де Жанлис: Графиня де Жанлис была воспитательницей детей в семье герцога Шартрского: по крайней мере одна из ее дочерей, по общему мнению, была его отпрыском[150]. Она хорошо известна как автор романа «Madame de Maintenon», «Memoires»[151] и других сочинений. Подобно многим представителям своего поколения, лорд Б. провозглашал презрение к писательницам — «синим чулкам»[152]: в те времена «толпу пишущих женщин»[153] часто и открыто третировали. Для мадам де Сталь он делал исключение[154]; предполагаю, что в данном случае, как и во многих прочих, его снисходительная насмешливость была не слишком прочувствованной — скорее, лорд Б. без особых размышлений принял на веру чужие взгляды.

5. Буонапарте: Обычное для лорда Б. написание. Мальчиком, как и многие из его сверстников, он был страстно увлечен Наполеоном, однако впоследствии разочаровался в мнимом освободителе Европы[155], который стал Диктатором более жестоким, нежели им свергнутые, и вместо того, чтобы стереть Королей с лица земли, просто-напросто возложил короны на головы своих бездарных родичей. Стихи и письма Байрона изобилуют упоминаниями кумира его восторженной юности, и всякому, кто усомнится в сложности взглядов поэта и тонкости его суждений, достаточно собрать их воедино, чтобы убедиться, сколь многообразно и последовательно изображен им Наполеон — как соискатель славы; провозвестник надежды и справедливости; желанный вызов застойному миру; образ курьезного самообмана; и наконец — как обагренный кровью тиран. Я с готовностью отдала бы все стихотворные драмы Байрона за одну — посвященную Наполеону.

6. палуба: Ничто он не любил так сильно, как оказаться на борту корабля, оставляя позади отвергнутое им или отвергнувшее его и устремляясь к неизвестному[156]. Только в эту минуту он мог вновь пылать любовью к утраченному или брошенному — и не питать заранее разочарования перед грядущим. Я была среди тех, кого он покинул[157]. Выбор зависел не от него одного — но им был совершен. Он не отрицал бы этого, спроси я его; но я не могу этого сделать: так он распорядился — и так распорядилась Смерть.

Глава седьмая, в которой дается отчет о знаменитом Сражении, отличный от прежних

Среди равнин восточной Испании — этой пропитанной кровью земли, где менее десятилетия назад могущественные державы вступили в столь ожесточенную схватку, — высится древний город Саламанка, огражденный прочными стенами, над которыми возносится купол старинного прославленного Университета, издавна обучавшего мирным Искусствам. В составе союзнических сил, осадивших город во время недавней войны, служил и некий британский лейтенант, штабной Военный Хирург в бригаде португальской армии. Среди бригадных офицеров преобладали англичане, относившиеся к своим пиренейским союзникам с некоторой долей презрения — несомненно, полагая, что имеют на то основания, — и потому лейтенант неустанно стремился через повышение в чине добиться перевода в высшие сферы.

Союзники — Британия, Испания и Португалия — после нескольких лет разочарований и неудач начали наконец успешно вытеснять французов с просторов Иберии, и теперь их продвижение замедлилось перед Саламанкой. Французы не взяли город, однако же овладели на дальних высотах тремя мощными укреплениями — одним из которых был Монастырь, откуда монахини бежали, причем в большинстве своем весьма своевременно, — из артиллерийских батарей, оборудованных на монастырских стенах, захватчики могли при желании обстреливать Город ядрами. Главнокомандующий союзническими Армиями[158] — еще не Герцог, но уже Железный — хмуро взирал на Саламанку: город был изображен также на картах, развернутых перед ним офицерами, точно таким, каким его видели сверху черные вороны, терпеливо кружившие в потоках горячего ветра. Сражение ожидалось со дня на день, однако никто не знал, что предпримет французский военачальник — и каких действий, в свою очередь, ожидает от военачальника английского. Меж тем французы палили по уютному городу из пушек: господа и дамы, заслышав свист ядер, кидались врассыпную под домашний кров, но вскоре возвращались на улицы — так вновь прилетают к зерну птицы, которых хлопком в ладоши отогнала старуха, — возобновлялись прогулки, а также флирт и Коммерция (если меж ними есть разница) — и все развлечения шли прежним порядком.

150

Графиня де Жанлис была воспитательницей детей в семье герцога Шартрского: по крайней мере одна из ее дочерей, по общему мнению, была его отпрыском. — Памела (Стефани Каролина Анна) Симс (1776–1831), возможно, бывшая дочерью Луи-Филиппа II, герцога Шартрского и Орлеанского (1747–1793), которого не спасло от гильотины даже отречение от титула и принятое имя «гражданин Филипп Эгалите», — и Стефани Фелисите Дюкре де Сент-Обен, графини де Жанлис (1746–1830).

151

«Госпожа де Ментенон», «Записки» (фр.).

152

...лорд Б. провозглашал презрение к писательницам — «синим чулкам»... —

О вы, чулки небесной синевы, Пред кем дрожит несмелый литератор, Поэма погибает, если вы Не огласите ваше «imprimatur». В обертку превратит ее, увы, Парнасской славы бойкий арендатор! Ах, буду ль я обласкан невзначай И приглашен на ваш Кастальский чай? («Дон-Жуан», 4, CVIII)

— и проч.; см. в особенности обширную буффонаду (по определению самого Байрона) «Синие чулки».

«Imprimatur» — разрешение к печати; букв.: «Да будет напечатано» (лат.).

153

...«толпу пишущих женщин»... — Замечания Байрона о «пишущих женщинах» слишком грубы, чтобы их можно было привести здесь, не оскорбив пристойность читателей.

154

Для мадам де Сталь он делал исключение... —

«Не знаю женщины более bonne foi [честной, искренней (фр.).], чем мадам де Сталь [1766–1817]: в ее сердце жила подлинная доброта. Она с большим вниманием отнеслась к моему разладу с леди Байрон — или, вернее, леди Байрон со мной — и оказала некоторое влияние на мою жену... Полагаю, мадам де Сталь сделала все возможное, чтобы примирить нас. Она была лучшим существом в мире» (Байрон — Медвину).

Байрон неизменно отмечал приятность беседы мадам де Сталь, но не припомню, чтобы высказывался о ее сочинениях.

155

Мальчиком, как и многие из его сверстников, он был страстно увлечен Наполеоном, однако впоследствии разочаровался в мнимом освободителе Европы... —

«Что за странные вести об этом Енаковом сыне анархии [«Там видели мы и исполинов, сынов Енаковых, от исполинского рода; и мы были в глазах наших пред ними, как саранча, такими же были мы и в глазах их» (Числ. 13:34)] — Буонапарте! С тех пор как в Харроу, в 1803 году, когда началась война, я защищал его бюст от подлецов, державших нос по ветру, он был для меня hero de Roman [герой романа (фр.).] — правда, только на Континенте; здесь я его не желаю. Но мне не нравятся все эти побеги — отъезд из армии и проч., и проч. Когда я сражался в школе из-за его бюста, я, конечно, не предполагал, что он убежит от самого себя. Не удивлюсь, однако, если он еще всех их расколотит. Давать себя разбить настоящим воинам — это еще куда ни шло; но дать себя разбить трем чистопородным олухам из старых законных династий... O-hone-a-rie! — O-hone-a-rie! [Погиб вождь! (шотл.)]» (дневник, 17 ноября 1813 г.).

См. также прим. 196.

156

Ничто он не любил так сильно, как оказаться на борту корабля, оставляя позади отвергнутое им или отвергнувшее его и устремляясь к неизвестному. — Из стихотворения «Стансы к некой даме [Мэри Чаворт-Мастерс], написанные при отъезде из Англии»:

Пора! Прибоя слышен гул, Корабль ветрила развернул, И свежий ветер мачту гнет, И громко свищет, и поет; Покину я мою страну: Любить могу я лишь одну. Но если б быть мне тем, чем был, Но если б жить мне так, как жил, Не рвался я бы в дальний путь! Я не паду тебе на грудь И сном блаженным не засну... И все ж люблю я лишь одну. (Пер. В. Рогова)

И нужно ли напоминать знаменитые строки из прощания Чайльд-Гарольда (1, XIII)?

Прости, прости! Все крепнет шквал, Все выше вал встает, И берег Англии пропал Среди кипящих вод. Плывем на Запад, солнцу вслед, Покинув отчий край. Прощай до завтра, солнца свет, Британия, прощай! Промчится ночь, оно взойдет Сиять другому дню, Увижу море, небосвод, Но не страну мою. Погас очаг мой, пуст мой дом, И двор травой зарос. Мертво и глухо все кругом, Лишь воет старый пес. Я знаю, слезы женщин — вздор, В них постоянства нет. Другой придет, пленит их взор, И слез пропал и след. Мне ничего не жаль в былом, Не страшен бурный путь, Но жаль, что, бросив отчий дом, Мне не о ком вздохнуть. Вверяюсь ветру и волне, Я в мире одинок. Кто может вспомнить обо мне, Кого б я вспомнить мог? Мой пес поплачет день, другой, Разбудит воем тьму И станет первому слугой, Кто бросит кость ему. Наперекор грозе и мгле В дорогу, рулевой! Веди корабль к любой земле, Но только не к родной! Привет, привет, морской простор, И вам — в конце пути — Привет, леса, пустыни гор! Британия, прости!

157

Я была среди тех, кого он покинул. —

Дочь сердца моего, малютка Ада! Похожа ль ты на мать? В последний раз, Когда была мне суждена отрада Улыбку видеть синих детских глаз, Я отплывал — то был Надежды час. И вновь плыву, но все переменилось. Куда плыву я? Шторм встречает нас. Сон обманул... И сердце не забилось, Когда знакомых скал гряда в тумане скрылась. («Чайльд-Гарольд», 3, I)

158

Главнокомандующий союзническими Армиями... — Артур Уэлсли, первый герцог Веллингтон, мнение о котором Байрон менял так же резко, как и о Наполеоне.

«Это — мужчина, Сципион нашего Ганнибала. Но успехом при Ватерлоо он обязан русским морозам, уничтожившим весь цвет французской армии» (Томасу Муру, 7 июля 1815 г.).

«Негодяй Веллингтон — любимое детище Фортуны, но ей не удастся прилизать его так, чтобы получилось нечто приличное; если он проживет дольше, его разобьют — это несомненно. Никогда еще Победа не проливалась на столь бесплодную почву, как эта навозная куча тирании, где вызревают одни лишь гадючьи яйца» («Разрозненные мысли», № 110; октябрь 1821).

О Веллингтон (иль Villainton — зовет Тебя и так двусмысленная слава; Не победив тебя, не признает Величья твоего француз лукавый И, побежденный, каламбуром бьет)! Хвала! На пенсию обрел ты право. Кто смеет славы не признать твоей? Восстанут все и завопят о Ней. Мы знаем, после славного похода Тебе даров немало принесли За то, что, Реставрации в угоду, Ты спас легитимизма костыли. Испанцам и французскому народу Они прийтись по сердцу не могли, Но Ватерлоо заслуженно воспето, Хоть не дается бардам тема эта. Но, что ни говори, война — разбой, Когда священных прав не защищает. Конечно, ты — «головорез лихой»; Так сам Шекспир подобных называет; Но точно ль благороден подвиг твой — Народ, а не тираны, пусть решает. А им-то лишь одним и повезло: Им и тебе на пользу Ватерлоо. Но я не льщу, ведь лестью ты упитан! Устав от грома битвы, так сказать, Герой, когда имеет аппетит он, Скорее оды предпочтет глотать, Чем острые сатиры. Все простит он Тем, кто его способен называть «Спасителем» народов — не спасенных, И «провиденьем» — стран порабощенных. Ей-богу, даже сам Наполеон, Пожалуй, не имел такого случая — Спасти от кучки деспотов закон, В Европе утвердить благополучие. А вышло что? Победы шум и звон И пышных славословий благозвучие Стихают, а за ними все слышней Проклятья нищей родины твоей! Но муза неподкупна и вольна, Она с газетой дружбы не водила: Поведает истории она, Как пировали жирные кутилы. Как их пиры голодная страна И кровью и деньгами оплатила. Ты многое для вечности свершил, Но ты о чело-вечности забыл. («Дон-Жуан», 9, I, III-V, IX–X — написано в августе 1822 г.)

Villainton — дурной тон (фр.).

Примечание Байрона

Восстанут все и завопят о Ней... — Вопрос наборщика: «Не следует ли читать «О, Ней!»?» [Мишель Ней (1769–1815) — маршал, расстрелянный за переход на сторону Наполеона; в это время Веллингтон командовал оккупационными силами во Франции.]