— Она отвезла меня и Ордынского в свой клуб. Это охотничий клуб. Позади отеля «Dorchester». Хотела познакомить нас со своей ближайшей приятельницей. Дочерью губернатора Малайи. Губернаторская дочь оказалась очень веселой. Мы пустились в военные воспоминания. Рассказывали разные страшные истории. Пили шампанское. А у меня в голове одна мысль — как расплатиться по этому жуткому счету, к концу вечера переросшему вершину Килиманджаро?
Но дамы и слышать не хотели, чтобы он платил. В клубе не платят. Это записывается в их счет. Они члены клуба. Потом Ордынский развез их по домам. На этом все и закончилось.
— Но почему же закончилось?
— Да потому что теперь мне следовало бы отвести их на ужин в отель «Риц», но поскольку мое положение, так же как и мои доходы, хорошо известны, могло бы случиться, что они и ужин предложили бы оплатить. Мне пришлось много разного пережить, но такого я допустить не могу. Мой предок Никита Репнин перевернулся бы в гробу и стал бы меня преследовать во сне. Я не хочу, чтобы меня жалели. И отныне буду садиться за стол только между двумя допотопными старухами, хоть они и оголяются до пупа, но знакомство с ними прекращается сразу же после ужина.
Жена на это громко смеется.
— Это что же, единственная причина для прекращения знакомства? — побуждаемая женским чутьем, продолжает допытываться она.
— Нет, не единственная, — мрачно признается он. — Есть еще одна. Мустафа.
— Мустафа! — вскидывает голову Надя. — Какой Мустафа?
Он напоминает жене ее недавний рассказ об одной знакомой, с которой они отдыхали когда-то на французской Ривьере, война, мировые катаклизмы прошли для этой дамы совершенно бесследно, и после всего пережитого она вспоминала лишь Мустафу — красавчика марокканца, зазывавшего в Монте-Карло иностранок к себе на чашку кофе. Знаменитый кофейщик Мустафа. Не могла забыть его и дочь лорда Шервуда. Разговор шел о войне, о разных ужасах, которые ее приятельнице, пришлось увидеть в Малайе, об оккупации Парижа, упомянули случайно Ривьеру, где она собиралась проводить лето. Он хорошо знает Монте-Карло, заметил Репнин. После всего происшедшего на земном шаре за время последней войны, после всех кошмаров и злодейства он только и мечтает сбежать из Лондона и позабыть испытания последних лет, выпавшие на его долю. Где-нибудь на Корсике, в Антибе, сидя в тени мимоз, под солнцем и голубыми небесами, он мог бы, глядя на лазурь, снова обрести какой-то смысл и утешение в жизни. Примириться с этим миром. Позабыть Россию, куда он не может вернуться, и всю отвратительную Европу, изъезженную им вдоль и поперек, выбросить ее из головы вместе с Наполеонами, войнами, грудами трупов, вместе с ее настоящим, в котором он больше не участвует и только наблюдает, как все вокруг него суетятся, стараясь урвать, отщипнуть, упиваясь восторгом и лопаясь от довольства, разделить которое ему больше не дано и понять которое он не в состоянии. Однажды он провел со своей женой лето в Монте-Карло. Им было хорошо, они были там счастливы.
Тогда она спросила его, не знает ли он Мустафу.
Он едва удержался, чтобы не ответить этой англичанке словами Камброна[18]. Мустафа для этой коровы значит больше, чем все Средиземное море.
— Уж не случилось ли, дарлинг, и вам завернуть к Мустафе на чашку кофе в то лето, когда мы отдыхали с вами в Монте-Карло?
Его жена поражена презрительным и злобным взглядом, которым смотрит на нее в это мгновение муж. Взгляд его полон ненависти. «Мустафа, — бормочет он себе под нос. — Мустафа».
— C’est trop fort, Niki![19] Боже меня упаси!
— Я бы совершенно спокойно, — заговорил Репнин каким-то незнакомым ей грубым голосом, — прочитал с того света ее объявление в газете о продаже оставшихся после него ботинок, но если бы она вместо того, чтобы помянуть Россию, Санкт-Петербург, своих погибших братьев, вместо того, чтобы вспомнить лазурное небо над Средиземноморьем, вдруг по прошествии лет вспомнила бы Мустафу, он бы задушил ее собственными руками, как сучку, вцепившуюся ему в ногу.
Хоть он и не всегда был с ней в последнее время изысканно вежливым, однако ее ужаснул этот его дикий выпад и тем более взгляд, которым он ее окинул. И она отвернула от него голову.
Что это такое? — потрясенная спрашивала она себя. — Ревность? Или какое-то бешенство мужчины, предчувствующего скорую старость? Любовь, но какая же это любовь? Или жена для него просто вещь, находящаяся в его доме, его собственность? Возможно ли, чтобы из этого почтительного, мягкого, прекрасно воспитанного человека вдруг вырвался дикий зверь, казак? Какой-то страшный Репнин? Разве возможно, чтобы между ними не было больше никакой связи в браке, кроме самого этого брака? Ни духовной, ни сердечной, ни связи с тем морем и небом, со всем, что было у них раньше, ах, как это было раньше, со всеми нежными словами, объятиями, слезами?