Ей посоветовали обратиться в католический приход. Не в англиканский. Католический подыскивает квартиры и полякам. Может, подыщет и для них.
Священник католического прихода приветливо принял Надю, но с сожалением признался — вряд ли ему удастся найти для них квартиру. Он рекомендует им поселиться в доме какого-нибудь одинокого господина или старой состоятельной дамы в качестве домохранителей. Это бы им автоматически давало квартиру, а, возможно, еще и плату. Они на этом острове иностранцы и сами должны понимать — квартиры прежде всего предоставляются молодым английским супружеским парам, у которых нет крова над головой. А квартир недостаточно. Их очень мало. Ведь в Лондоне так много разрушенных домов. Миллионы людей ждут квартиру.
Отчаявшись, Надя совершенно случайно в разговоре со старухой Пановой рассказала о своих незадачах с квартирой. И даже побледнела от неожиданности, когда старая графиня сказала ей: у нее есть для них маленькая квартирка в Лондоне. Надо только немного подождать. Пусть еще потерпят в доме майора.
После всех неудач, постигших его в клубах, Репнин все чаще замыкался; каждое утро молча, точно в каком-то сне, отправлялся на работу, выходил на станции «Пикадилли» и шел в свою лавку, где в подвале его дожидалась длинная шеренга ботинок и его треножец. Погруженный в свои мрачные думы, он все чаще, шагая по Лондону, разговаривал сам с собой, что-то нашептывая и бормоча себе под нос. Но кому мог он сказать теплое слово, если бы и захотел? Людские толпы беззвучно расползались по городу, подобно муравьям, тысячи и тысячи лиц мелькали, как маски в каком-то безумном карнавале. Обычно, поднимаясь из подземелья на поверхность, он останавливался перед церковью, святого Иакова с ее двориком, превращенным в мемориальный сквер памяти погибшим в первой мировой войне, или, откладывая ненадолго приход в свой подвал, направлялся к площади, где был памятник так называемой великой победе англичан в Крымской кампании. Да, он был, конечно же, русским, однако испытывать сейчас нелюбовь к этому памятнику было смешно. Все это относится к истории.
Потом он шел мимо длинного ряда дворцов и клубов и в какой-то сомнамбулической прострации спускался в свой подвал. По пути он разглядывал скульптуры английских гвардейцев, отлитых, по местному преданию, из русских пушек, захваченных в Севастополе, и улыбался им. Хоть его и оставили при штабе, все же он был артиллеристом. Тут же была и госпожа Florence Nightingale, выхаживавшая раненых и обходившая этих страдальцев ночью с фонарем. Англичане так и окрестили ее: Леди с фонарем. Он ничего не имел против этой женщины, хотя и был русским, но что за ирония судьбы — оказаться нищим именно на улицах Лондона! Это была площадь Waterloo. От своего сердитого диалога с англичанами он переходил к перебранке с французами. С самим Наполеоном.
За долгие годы скитаний по разным городам Европы в нем, бывшем юнкере, нарастала патологическая враждебность по отношению к историческим памятникам, воздвигнутым в честь прошлых побед, великих сынов человечества или целых народов, хоть сам он и жил безвылазно в своем прошлом. Презрительную ненависть вызывали в нем все эти монументы, поставленные в разных точках земли. Взирая на скульптурных гигантов, размахивающих саблями, знаменами или кулаками, застывших в задумчивости в римских тогах посреди площади, он впадал в настоящее бешенство, проклятия рвались из его горла, он едва не срывался на крик: катитесь все к черту! Их необходимо повергнуть, разбить, расколошматить в куски, закопать в землю, как мертвецов. Враждебность его по отношению к памятникам перенеслась, как он стал замечать, и на живых людей, в особенности на власть имущих, государственных деятелей, которых он видел теперь не иначе как в позе оратора, стоящего перед толпой, расставив ноги, уродски скривив голову и размахивая руками или саблей. («À bas les grands!»[20] — вспоминалось ему любимое восклицание Барлова.) Смешили его также скульптурные дамы, застыв у подножия монументов или составляя с ними единую группу, они возлагали венец на чело героя или сентиментально склонялись над ним, а не то, вознесенные ввысь, полуобнаженные или обнаженные полностью, должны были олицетворять собой идеальный образец красоты.
«Merde Napoléon![21] — чуть было вслух не крикнул он. — Пожалуйте в Лондон, генерал Бонапарт, посмотрите мне прямо в глаза!» Не будь на площади вокруг памятника столь оживленного движения, так что его едва не задавили, этот русский, вероятно, продолжал бы бесконечно дискутировать с Наполеоном, с его монументом, представшим перед ним в Лондоне. Измученный бессонницей и вечным недоеданием, русский эмигрант привык прокручивать про себя бесконечные диалоги и монологи. И лишь иной раз сомнения овладевали им: а не превращается ли русский аристократ Репнин в обыкновенный глиняный крестьянский горшок, где мысли скачут, мечутся и прыгают, как кипящая фасоль? Клокочущее бешенство его по отношению к императору, однажды зимой вторгшемуся в Москву, способно было охладить лишь воспоминание о письмах корсиканца к жене. Репнин знал и ценил эти письма, но тотчас же затем на ум приходило другое: итальянец из подвала привел ему как-то раз сказанные об императоре слова его супруги: «Il est drôle le général Bonaparte». Странная закономерность, недоумевал Репнин, любовник неизменно пользуется у женщины большим успехом, чем муж. Если бы он покончил с собой — интересно, добился бы Ордынский через год, а возможно и раньше, успеха у Нади?