Эти слова вызвали явное замешательство.
Хозяин громко рассмеялся. Надя заметно побледнела. Сэр Малькольм не сводил глаз с Репнина. Только генеральша Барсутова, развеселившись, воскликнула: Good. Very good[31].
После этого, однако, в библиотеке воцарилось какое-то натянутое молчание и леди Парк пригласила всех перейти в холл. На партию бриджа.
Репнину эти принятые в обществе игры навевают скуку, и он думает, куда бы сбежать. Из окна видна Темза и вербы в тумане, а над ними небо, серое.
Тем временем все уселись за бридж. Сидят спокойные, прямые, серьезные.
Надю, которая также присоединилась к играющим, генеральша Барсутова явно взяла под свою опеку. Заглядевшись на эту красивую женщину, Репнин невольно снова мысленно перенесся в Корнуолл, еще раз прошелся по той долине, по окружающим ее холмам, где, согласно преданиям, находился замок короля Артура, в котором разыгрывалась трагедия Тристана.
Он решил подойти к графу Андрею, дальнему родственнику своей жены, и предложить ему сыграть партию в шахматы, подумал о том, что было бы, если б между этой женщиной и его женой завязалась дружба? Про то, что тогда произошло в Корнуолле, никто в этой компании больше не упоминал. Репнин заметил, как изменился граф Андрей. Он по-прежнему был тихим, грустным, словно погруженным в какой-то печальный сон, но лицо его уже свидетельствовало о том, что сейчас этот мужчина не слаб, не слезлив и вовсе не несчастен. Лицо приобрело уверенность. Перехватив его взгляд, устремленный на генеральшу, Репнин не обнаружил в нем былого изумления и холодности, как в Корнуолле. Сейчас в глазах графа вспыхивали огоньки, какие загораются у охотников-шотландцев, издалека следящих за серной. Репнина, когда он с поляками приехал в Англию, два-три раза приглашали в Шотландию поохотиться, демонстрируя тем самым симпатию, которую Шотландия действительно питала к Польше. Узнав, что он русский — там сразу же заговаривали о водке.
С тех пор, как Репнин оказался в своем подвале, в Лондоне, он постоянно, стоило ему где-нибудь присесть, вспоминал Санкт-Петербург. Когда в Лондоне — в любом обществе — обедали, пили чай или ужинали, Репнин всегда слышал — ему казалось, что слышит — чавканье и скрип миллионов прилипших к нёбу искусственных челюстей. И сразу же в нем просыпалось какое-то волнение и нетерпимость к этому огромному городу. То же самое произошло и сейчас.
Во всей здешней компании Репнину нравилась лишь генеральша Барсутова, которая явно сердечно приняла Надю. Сидя за столом, она время от времени взглядывала на Репнина и без всякого повода улыбалась ему. На ней было черное парижское платье, которое делало ее еще более, удивительной и загадочной, чем прежде. Теперь Репнин точно знал, что она англичанка, но его не покидало странное ощущение, будто перед ним русская женщина. В предвечерних сумерках, в этом старомодном интерьере ее рыжие волосы и темные глаза, вся ее красота действовали еще более неотразимо, чем в Корнуолле. И Надя то и дело невольно заглядывалась на нее.
Вероятно, они с Надей были ровесницами, впрочем, она могла быть и моложе и старше ее, — но своей красотой сразу обращала на себя внимание. Особенно своей удивительной, ласковой улыбкой. Беатрис Барсутова — или просто Беа, как все ее звали в Париже, в обществе обедневших русских аристократов — князей, графов, генералов, дипломатов — принадлежала к тому типу женщин, которые, несмотря на свою изумительную внешность, несчастны, хоть и скрывают это. Красота ее заключалась не только в темно-рыжих волосах с каким-то розовым отливом — естественным или искусственным — все равно, которые словно факел вспыхивали при вечернем освещении, не только в огромных глазах дикой газели, которые мерцали даже в темноте, но прежде всего в улыбке, воскрешавшей в памяти Репнина, как, впрочем, и все ее тело, изображения вакханок. Эта ассоциация возникла у Репнина при первом же взгляде на нее, и вовсе не после досужих размышлений — где бы он мог похожую женщину раньше видеть. Просто ему тут же приходили на память скульптуры, виденные им в Афинах. Потом, уже по их возвращении в Лондон, и Надя призналась, что и у нее мелькнула та же самая мысль. А уж если подобные вещи говорит о женщине другая женщина, то так оно и есть.
Во всем теле ее — в ногах, груди, плечах не было ничего лишнего, как будто эта женщина питается не пищей, а своими грезами. И что всего удивительней — ничто в ее облике не намекало на бурные страсти и уж тем более на распущенность, хотя Репнин сейчас доподлинно знал, что эта потерявшая всякий стыд женщина жаждет заменить зятю свою умершую дочь. В то время как на красивом лице жены Репнина оставили свою печать тоска, неудачи да и усталость, по лицу этой женщины нельзя было узнать ее возраст, увидеть следы пролитых слез и вообще прожитой жизни. Она была из тех женщин, о любовниках которых никому ничего не известно. У нее был чистый, будто мраморный лоб. Такую женщину не мог бы осудить ни один судья на свете.