Там его ждала тишина, одиночество и вечерние передачи из Москвы.
Бредя по Гайд-парку, где ему была знакома уже каждая тропинка, каждый куст, каждая из плавающих в пруду птиц, Репнин все снова и снова слышал терзающий душу смех и шепот своего покойного товарища Барлова, который наложил на себя руки и от которого он никак не мог отделаться. Этот внутренний шепот, это навязчивое видение возникало всегда, когда русский эмигрант начинал думать о возвращении в Россию. Барлов шептал ему, что конец неизбежен, если человек решил вернуться туда, куда он вернуться не может, кроме как в воспоминаниях или после смерти. «Итак, князь, до свидания в Санкт-Петербурге, когда придет время и наши родственники понесут нас хоронить во второй раз. Что вам предлагает этот колосс-шотландец? Чтобы вы, князь, стали агентом? Англичанином? Пошли бы по следам графа Андрея, который арестован в России?»
Бредя по парку, Репнин как будто и впрямь слышит шепот Барлова, на лице его застывает глупая улыбка. Эту улыбку могли бы заметить и встречные, но они проходили и не обращали внимания. В Лондоне вообще люди проходят мимо друг друга и в парках, и в метро, не оборачиваясь.
В какой-то отрешенности Репнин дошел до сквера рядом с той улицей, на которой жил, но, казалось, домой идти не намеревался. Бессознательно он даже спустился в метро, будто хочет снова поехать к собору святого Павла, но потом, очнувшись, повернул назад. Пришла в голову мысль сегодня же зайти в паспортный стол, проверить, в порядке ли у него паспорт, если вдруг надумает махнуть в Париж. Но потом решил перенести это на завтра. У него был польский эмигрантский паспорт. Он хотел выяснить, не вышел ли его срок, можно ли им при случае еще воспользоваться.
Поднимаясь из метро, он все, что происходило с ним в этот день, находил странным. При выходе заметил над головой огромную черную трубу и сначала решил, что это какой-то нефте- или газопровод, а может быть, кабель электросети. И только потом сообразил, что это заключенная в бетон речка, которая тут, под землей, над головами пассажиров несет свои воды из озера в Гайд-парке — в Темзу.
Вероятно, и так бывает, что речки текут у тебя над головой.
Ступеньки эскалатора вынесли его наверх. Уже миновал полдень, когда Репнин добрался до дома. Уставший, не подымая головы, словно грузчик, вернувшийся после тяжелой работы, он отпер дверь и вошел в прихожую. Дом встретил его приятной прохладой. На полу, опущенная в щель для почты, лежала телеграмма. Он с удивлением взглянул на нее. Подумал — от Нади. Однако телеграмма была лондонская и состояла всего из нескольких слов. «Буду завтра, после полудня. Miss Moon».
На телеграмме был штамп почтового отделения, расположенного в одном из восточных районов Лондона, который населен нищими евреями, выходцами из России и Польши. Подумалось, с чего там могла оказаться мисс Мун, его знакомая по сапожной мастерской? Но уже в следующую минуту до него дошло, кто скрывается под именем Miss Moon, о которой совсем недавно в Ричмонде он говорил со своей юной соотечественницей, адресовав этой англичанке несколько комплиментов. Вспомнил о ней, рассказывая о том подвале, о лавке семьи Лахуров, где некогда работал. Следовательно, Ольга Николаевна вструхнула? Боится звонить? Ездила в такую даль, чтобы телеграммой предупредить его о своем приезде. На всякий случай замести следы? Просто смешно. Он решил, что завтра на целый день куда-нибудь исчезнет.
В доме царила полная тишина. В чужом доме. В этом огромном городе, незнакомом и чуждом ему, несмотря на столько прожитых здесь лет. И хоть она сообщила, что приедет только завтра, он с опаской и как-то нерешительно подошел к окну. Улица была пуста.
Значит, вот чего добивается этот носатый шотландец?
Хочет сделать из него агента?
А что надо его супруге?
Она желает завтра посетить своего любовника. Любовника, который по возрасту годится ей в отцы и который сейчас в ее браке с шотландцем должен выступать в роли «помощника».
И снова поразила мысль о том, что на этой улице, в этом большом городе никто ничего не знает о его существовании, о визитах к нему этой женщины. Никому, кроме Мэри, не известно, что он живет в квартире поляка, в чужой квартире. А ведь, может статься, через несколько дней он будет неподвижно лежать здесь, в этом доме, на полу, мертвый, после того, как, следуя примеру Нея, даст сам себе команду, с пулей в сердце.
Soldats droit au cœur![34]