Она отзывается из-под одеяла с тихой грустью — мол, она прекрасно знает вкус своего мужа. И всегда заказывала то, что любит он: barollo. Муж поднимает руку в темноте и окликает кого-то невидимого: «Cameriere!»[5]
Затем берет с туалета чашку с остатками чая — в свете свечи чай отливает мочой — и восклицает:
— Давай выпьем, Надя! После пятилетнего перерыва снова barollo! Храни нас, Боже, и да погибнут все наши завистники!
Она, лежа на подушке в позе Ариадны, достает палочки из-под своего одеяла — для плетения кукол — и начинает изображать трапезу, подобно знаменитому комику Чаплину времен их молодости. И говорит мужу:
— Вы позабыли понюхать вино и произнести фразу, которую вы неизменно повторяли в те времена: barollo семилетней выдержки пахнет пьемонтскими фиалками. А нигде на свете не бывает таких красивых фиалок, как в Пьемонте. Вы забыли об этом. Вы и меня забудете!
— Ах, не отравляйте мне эти мгновения, дайте беззаботно выпить этот бокал! Благословенны мгновения перед смертью. Как редки минуты веселья в человеческой жизни!
Но нет — больше ей невмоготу продолжать комедию с пиршеством и возвращением в прошлое в этом не-топленном и мрачном доме. Она окоченела от холода, едва высунувшись из-под одеяла. Как всякое насилие над собой, она не может долго изображать веселье. Они разом умолкли и сидели понурые и обессиленные.
В темноте по-прежнему светится зрачок радиоприемника, точно чьи-то глаза. Снова врывается передача из Организации Объединенных Наций. Кто-то говорит на чистом, гладком французском языке. Затем переходит на английский, затем на немецкий, плавая в эфире, точно рыба в воде.
— Это Camincker, Camincker! — пораженный внезапной догадкой, восклицает Репнин. — Я узнал его по голосу. Он переводит с немецкого на английский и французский, словно у него было три матери: немка, француженка и англичанка. Он запросто переводит любой жаргон, сленг, передает характер оратора, его интонацию. Последний раз я встретил его в Риме на одном конгрессе. Кто знает, встречу ли я его когда-нибудь еще! Он теперь работает в этой Организации. Жалованье там фантастическое.
— Почему бы и вам, darling, не получить такое же место? — язвительно замечает его жена.
— А потому, что переводчиков очень строго отбирают, к тому же предпочтение отдается известным борцам за демократию, а таких тоже немало.
Она кладет радиоприемник к себе она колени. Нет, она положительно ничего не понимает. Разве Сурин и Барлов, разве Андреев, они не были борцами за демократию? Некоторые так поразительно преуспели в Париже. А он? Вы не хотели остаться в Португалии, чтобы не попасть в лапы к немцам. Мы перебрались сюда, когда Лондон горел. И что же англичане? Они возводят памятники своим собакам. До свидания, мол, на том свете! А вам, Ники, что они вам говорят?
— Вы сами знаете, что они говорят! So sorry, как жаль.
Репнин смеялся над своей женой, когда в Гайд-парке она возмущалась памятниками, воздвигнутыми любимым собачкам. Неужто англичане и правда думают соединиться с ними на том свете? На фоне нужды и человеческого горя, которые она наблюдала в этом огромном городе, все это представлялось ей безнравственным, хотя и сама она еще недавно держала маленького белого резвого, как ягненок, пуделька, которого очень любила. Но, видно, и на ней сказались невзгоды последнего времени, ожесточив характер этой прекрасно воспитанной генеральской дочери, и теперь в ее голосе иной раз прорывались слишком резкие нотки, в особенности когда она сердилась на беспечность и легкомыслие своего мужа, хотя сама же она и поощряла в нем эти черты из сострадания к нему. Танцевальная музыка умолкла, и из радиоприемника полились звуки «Фантастической симфонии».
Аппарат майора Холбрука был послушным орудием в руках Нади и мгновенно отвечал на все ее движения.
Услышав вступительные аккорды «Фантастической симфонии», которую стали исполнять будто по его заказу, Репнин встал спиной к зеркалу и начал размахивать руками, словно в руке у него была дирижерская палочка. Он не чувствовал холода. Пламя свечи проецировало на стену его громадную тень. В молодости Репнин учился музыке, играл на скрипке, это здорово выручило его в Португалии. Он мог этим прокормить свою жену, неплохо зарабатывая в ночном баре. И сейчас еще он иной раз вскакивал ночью с постели и начинал, точно невменяемый, дирижировать невидимым оркестром. «Временная замена Тосканини», — шутил он на свой счет. Но сегодня это размахивание руками, отчего тень на стене насквозь промерзшего, темного, занесенного снегом дома становилась еще больше, пугала его жену, как, бывало, в детстве пугали тени. Робким голосом она просит его прекратить. Сначала тихо, потом все настойчивей. Его забава кажется ей дикой, нелепой и жуткой. Он и сам чувствует усталость, и падает как подрубленный на постель, и говорит прерывающимся голосом: