Он очутился в некоем подобии подвала, освещенного электрическими лампочками, с голыми, как в катакомбах, стенами. Из глубины в нос ударило застоявшимся духом подметок и кож и тем особым запахом, который оставляет в обуви нога, какой бы чистой она ни была. В конце лестницы его встретил пожилой широкоплечий человек с французским беретом на голове и налитыми кровью глазами, в руке он держал очки. Человек рассматривал пришельца. За его спиной, подобно книгам в библиотеке, на стеллажах желтели колодки мужских и женских ног, а иные свисали гроздьями с потолка. Репнин еще не знал, что в этой лавке у каждого клиента есть своя собственная колодка и что колодка эта меняется в соответствии с изменениями ноги, ибо с течением времени деформируются даже ноги красавиц. В глаза ему бросились огромные колодки сапог. Они напоминали деревянные протезы инвалида. Представившись, Репнин сказал: его направили сюда с биржи труда, и человек в берете ответил: он знает, он его ждал, через месяц Репнин заменит его в должности. Они с женой ждут не дождутся, когда наконец вырвутся из Лондона и вернутся к себе во Францию. У них есть маленький домик недалеко от Монте-Карло. Хватит с них Лондона, они в нем и так уже застряли на двадцать лет. Только английская наличность, находившаяся в обороте фирмы, дала ему возможность сохранить лавку во время войны. Несмотря на то, что это бельгийская собственность, капитал был заморожен. С этим он справился — теперь пусть другие продолжают дело. Ему же не терпится вернуться в свой домик, к друзьям детства. Jean Pernaud был коренастый шестидесятилетний человек, обращавший на себя внимание своим большим носом, выдававшим его провансальское происхождение. Он работал, сидя на трехногом табурете, под голой электрической лампочкой, и от нестерпимого блеска глаза его покраснели. Это отлично, сказал он, что в фирме будет работать поляк. А продавщицы тем более обрадуются новому делопроизводителю, такому красивому мужчине. Словно бы торопясь поскорее передать свое место преемнику, француз, расширив руки, указывает новому клерку на свой трехногий табурет, с которого только что слез. Затем большой, кованый, старинный шкаф возле маленького стола и висящих зимних пальто. Тем же широким жестом показывает француз Репнину и оконце слева от табурета. Окно было прорублено прямо в тротуаре и пропускало слабый свет сквозь толстое, небьющееся, зеленое стекло.
— Я двадцать лет просидел на этом табурете! Прокорпел! — добродушно воскликнул мосье Жан. — Теперь вы на нем покорпите!
Он тут же познакомил своего преемника и с историей фирмы, принадлежащей фамилии Lahure. Это бельгийское семейство, имеющее свои магазины в Брюсселе, в Нью-Йорке и в Монте-Карло. У них на Ривьере дворец. Ранней весной там благоухают мимозы. Он указал пальцем на фотографию, висевшую на дощатой переборке за его трехногим табуретом, это был снимок какого-то старого господина в вечернем костюме. Создатель первого миллиона — пояснил Репнину мосье Жан. René de Lahure. Свою жену, с которой у него были дети, он обманывал вплоть до семидесяти лет. А когда ей это надоело, она пригласила докторов, чтобы те заставили старика одуматься: ему перевалило за семьдесят и его мог хватить сердечный удар. Но пока врачи ощупывали, выстукивали и прослушивали ее мужа, советуя все же отказаться от танцовщиц, он только смеялся над ними и отмахивался. Известно было, что он один из основателей Folies Bergères[10] в Париже. После визита врачей дедушка Лахур продолжал в том же духе. Ему было восемьдесят два, когда он умер от простуды. «Не вздумайте когда-нибудь снять эту фотографию со стены!»
За столом мосье Жана была дощатая перегородка — что-то вроде ширмы из досок. Из-за перегородки доносилось бормотание, а сквозь щели просматривалась и чья-то согнутая на низком трехногом табурете фигура. Бог Вулкан в миниатюре, голые руки освещались пламенем газовой горелки, незастегнутая рубаха обнажала грудь.
— Это Zucchi, — пояснил новому клерку мосье Жан. — Наш великий виртуоз по части каблуков. Никто не может делать такие каблуки. Общество забыло, что профессия обувщика — одно из древнейших человеческих искусств. Зуки мастер своего дела. — Он снова обратился к фотографии на стене. — Мы с моей женой сорок лет работали на сына Лахура. С нас довольно. Мы начали работать на этих миллионеров еще в молодости. Встретились в их заведении в Монте-Карло, полюбили друг друга и поженились. Какие тогда были изумительные люди! Президент Французской Республики — не важно какой именно, не стану называть его имя — был найден бездыханным в постели любовницы. Это прекраснейшая смерть. Такой смерти искал для себя и дедушка Лахур. Но это ему не было дано. А посмотрите, как он на нас весело смотрит с фотографии!