Какая несусветная чушь, какая глупость, язвительно заметила его жена. Возможно, согласился муж, просто он посочувствовал девушке в беде. Будь это в его силах, он бы вообще совсем по-другому устроил и этот мир, и полицию. Слишком много вокруг несправедливости и гнусности. Но все это в данном случае не имеет значения. Главное, Сандра на три месяца сохранит за собой заработок и, надо думать, за это время решит свою дилемму.
— Как?
— Это меня не касается. Тут мое дело сторона. Я отношусь к этой девчушке так, как мог бы относиться к своей дочери. Я ее жалею.
— Интересно, мисс Мун тоже возбуждает в вас такое же горячее участие?
— Мисс Мун для меня загадка. Эта девушка из состоятельной семьи, владелица собственной яхты. Правда, небольшой, но все же собственной. У нее, несомненно, будет и большая. У этой девушки нет сердца, но есть характер и красивое лицо, напоминающее маску. А во время войны она действительно носила голубой морской берет, который мне страшно нравился. Днем она обедает с офицером. Но вечером ее ждет элегантная машина без водителя. Куда она уезжает — никто не знает. У нее своя жизнь, но она в нее никого не допускает. Когда Мисс Мун спускается в подвал, юбка у нее вздымается на сквозняке. Она ее поправляет и презрительно смотрит на меня. Мисс Мун расспрашивала меня о тебе.
— И что вы ей сказали?
— Сказал, что для англичанки любовь значит одно, а для русской другое.
— Вот еще вздор! Надо было ей сказать, что я делаю куклы. Хотелось бы мне ее увидеть. Приведите ее как-нибудь к нам. Познакомиться.
— Но это не принято в заведении Лахуров, Надя. Частная жизнь служащих лавки прячется в тени. Вечером все расходятся в разные стороны, растворяются, точно в тумане. Сколько таких людей, уходящих по улице в туман, — кто знает, кто мог бы их сосчитать? Это тени, в Лондоне миллионы теней, которые растворяются в сумерках. Кто знает что-нибудь о радостях и печалях этих миллионов? Они исчезают с прощальным: «Good night».
— Николай, вы приписываете другим свои мысли. Нельзя же думать, что все люди здесь лишены дома, семьи, своей родины, всякого смысла в жизни только потому, что такая участь постигла нас.
— Надя, я в гимназии учил стихи Гомера. В них род людской сравнивается с опавшей осенней листвой, разносимой ветром. Сейчас, когда я провожу свои дни в подвале — Мольер сказал бы: «dans mon coin sombre»[11], — мне кажется, поэт был прав. Уже Гомер все о нас знал. С тех пор, как я живу среди этих людей, я преисполнился жалости к ним, расползающимся по Лондону после окончания работы. Сколько нового узнал я за это время. Я теперь думаю не о том, как бы помочь себе. Мы должны что-нибудь сделать для этих людей. Эти мысли не дают мне покоя с того самого мгновения, как я спустился в подвал. Не знаю, как это объяснить. А когда я покидаю лавку, улицы совсем другие — безлюдные и пустынные.
— Коля, но утром они снова наполняются народом.
— Верно, Надя. Я знаю, что ты хочешь сказать. Все повторяется, безумно, бессмысленно, меняются только актеры. Казалось бы, когда наступает потоп, надо думать о собственном спасении. Но разве можно тут что-нибудь придумать? Тот итальянец, который умер недавно, почему-то не выходит у меня из головы. Да, это точно, меняются только актеры. Никогда уж больше итальянец не просияет улыбкой, если кто-нибудь в лавке помянет Италию. Столько новых сапожников-итальянцев появится после него и в Лондоне, и в Шотландии! Сколько голубиных стай сменяют друг друга на площади с фонтанами, названной в честь битвы Трафальгарской!
Ей не терпится разогнать его мрачные мысли, и она начинает рассказывать о своих новостях. Она теперь посещает школу моделирования, куда на днях записалась по рекомендации одного благотворительного английского общества, возобновившего опеку над русской эмиграцией. Эта лондонская школа престижа ради называется парижской. Директриса ее — француженка. Надя надеется, что вскоре сможет удвоить их семейные доходы. Теперь она часто ищет по радио его любимую музыку. У них не возникает больше разговоров о самоубийстве. После того, как Надя подстриглась и переменила парикмахера, она словно бы помолодела на десять лет и снова стала выглядеть тридцатилетней женщиной. Но сегодня ее муж настроен на грустный лад. Говорят, мосье Жана и его жену при возвращении на родину постигла печальная участь. Инцидент, произошедший на границе, в изложении Зуки не вполне ему ясен, однако известно — таможенники задержали объемный багаж мосье Жана и наложили на него штраф якобы за попытку провезти контрабандой английскую валюту. У мосье Жана забрали все его сбережения. На него кто-то донес, не сомневается Зуки. Как бы то ни было, но не судьба была бедняге копаться в собственном садике под средиземноморским солнцем, не понадобилась ему и широкополая соломенная шляпа. А ведь он так мечтал об этом! Пришлось ему снова на старости лет пойти работать в кожевенную мастерскую семейства Лахуров, в Брюсселе. Бедная его жена помогает мужу. Они вернулись туда, откуда начали свой путь. Долго пришлось им скитаться по свету, прежде чем завершился этот круг. Теперь она сама может убедиться, как много, вопреки обещаниям, терпит Бог несправедливости и зла. По словам Зуки, Перно погубила безмерная любовь к Франции. Отечество отобрало у него накопления всей его жизни. Сидел бы он тихо в Лондоне, ничего бы с ним не приключилось. Слишком он тосковал по своему прошлому, заключает Зуки.