Де Коринт в свой черед позволил себе увлечься наблюдениями за игрой избранницы; кстати, девушка оказалась очень близко к нему, увлекшись в пылу игры настолько, что на какой-то краткий миг вскочила на террасу, где потягивают напитки посетители, и ее ножки застучали по сероватому деревянному настилу с плохо пригнанными, шаткими, подрагивающими досками. Тугие локоны ее волос, светлых, того сияющего золотом оттенка, какой можно видеть на картинах венецианских мастеров, образуют прическу (если так
можно выразиться) дикарки; они достаточно длинны для того, чтобы их распустившиеся кончики взлетали золотистыми змейками и язычками пламени под лучами палящего утреннего солнца вокруг ее кукольного личика (чуть более пухловатого, чем следовало бы для девушки-подростка), одновременно насмешливо-веселого и капризно-надутого, когда она внезапно поворачивает голову налево или направо вслед за резким поворотом корпуса, в котором принимают участие и грудь, и бедра, для того чтобы поймать на лету легкий мячик и потом, сделав несколько обманных движений, предназначенных не только для введения в заблуждение соперниц, но и для пущего обольщения восхищенных поклонников, послать его в совершенно неожиданном направлении.
— Schönes Mädchen, nicht war?26
Де Коринт вздрогнул, настолько явственно, отчетливо прозвучал вопрос, хотя и был произнесен шепотом, как раз у него за спиной. Слегка рассердившись на самого себя за то, что выказал таким образом свое удивление, он неторопливо поднимает глаза на нежданного «комментатора», совсем некстати подавшего сию реплику, и обнаруживает, что это тот самый взъерошенный, всклокоченный старик, который словно бы по волшебству покинул свое место, поднялся в воздух и перенесся к нему поближе, вернее, вплотную, чтобы теперь неподвижно возвышаться над ним, своим случайным возможным соперником, и пристально смотреть весьма будоражащим взглядом из-под очков в узкой металлической оправе. Анри де Коринт отмечает про себя, что незнакомец преобразился и теперь уже не выглядит как рассеянный ученый, нет, теперь, если смотреть на него с близкого расстояния, да еще снизу вверх, лицо его превратилось в лицо сумасшедшего, быть может, даже в определенном смысле опасного, несмотря на приветливую улыбку на губах. И кстати, почему он обратился к нему по-немецки? Де Коринт колеблется и раздумывает, не стоит ли ответить ему по-португальски, чтобы обозначить существующие между ними различия, как говорится, держать незнакомца на расстоянии и не допустить фамильярности. После непродолжительного молчания он все же отдает предпочтение языку, на котором был начат диалог.
— Да, конечно, — соглашается он, — очень хорошенькая девушка.
— А! Я счастлив от вас это услышать!
Произнеся фразу с оттенком сдержанного ликования, незнакомец принимается издавать какие-то странные звуки, похожие на лошадиное ржание, причем сначала звуки эти явно деланные, вымученные, они постепенно все усиливаются, становятся все более высокими, резкими, пронзительными и в результате переходят в визгливые вскрики, непонятные, необъяснимые, безумные, заканчивающиеся сильнейшим приступом икоты. Де Коринт, то ли из вежливости, то ли из осторожности, спокойно спрашивает:
— Вы, похоже, ею интересуетесь?
— Разумеется! И вы тоже, как мне кажется, — ответил незнакомец с явными нотками ликования в голосе, а затем разразился полубезумным визгливым смехом. Однако смех, достойный высокого голоса настоящего тенора-альтино, внезапно умолк, и незнакомец заговорил голосом столь низким, вальяжным, спокойным, — с величайшим трудом можно было себе представить, что столь различные звуки вылетают из одного и того же горла. Он добавил тихо и размеренно, словно доверительно делясь тайной:
— Ее зовут Мари-Анж. Это имя ей очень подходит.
— Однако мне показалось, что другие девушки называли ее несколько иначе — Марианик.
— Марианик, да. Это детское прозвище, а настоящее ее имя — Мари-Анж.
— А вы-то откуда это знаете?
— Это я дал ей такое имя.
Чтобы прошептать столь тайное признание (можно было подумать, что сведения эти действительна были секретными), незнакомец низко склонился к самому уху графа Анри, который, для того чтобы избавиться от докучливого собеседника, твердо, почти агрессивно заявляет: