Бютор, достигший успеха и известности, а потому ставший очень значительным лицом (кстати, он уже тогда не слишком меня жаловал), быстро рассорился с Линдоном. Галлимар развернул свои красные ковровые дорожки, чтобы с должными почестями его принять. Оглянувшись назад, можно сказать, что никто от этого ничего не выиграл, скорее, напротив, все что-то потеряли. Но родился Новый Роман. Вместе с пришедшим к „Изменению“ читательским успехом, вместе с шумом, что вызвали в парижских литературных кругах мои теоретические статьи в „НРФ“, вместе с „подвалом“ в „Монд“, где добрейший Эмиль Арно разносил в пух и прах мою „Ревность“ и „Тропизмы“ Саррот, в обществе начало формироваться и распространяться мнение, что некая хорошо организованная группа террористов внезапно вышла из подполья, где она скрывалась до поры до времени, чтобы взорвать литературную республику. Поползли всякие слухи. Увы, то были преувеличенные и безосновательные страхи, к несчастью. Ведь группа так никогда и не была организована, куда там! До группы нам было так далеко, а так называемый террор нисколько не помешал старой повседневной рутине все продолжаться и продолжаться, безо всяких изменений. Однако кое-что все же появилось на свет божий: то, что Саррот называла „подозрением“… некая волна беспокойства, возбуждения, отваги, в которой те, кто обладал живым, широким, открытым умом, кто был восприимчив к новизне, чувствовали дуновения ветра свободы.
Я встретился с Натали Саррот весной того года на коллоквиуме, посвященном „молодой французской литературе“, организованном Марселем Арланом в Шато-дʼЭ, в замке, являвшемся собственностью властей Бразилии после того, как он служил последней резиденцией дону Педро II, последнему императору этой страны. Мы с Натали совершили путешествие в Шато-дʼЭ вместе. Я тогда только что опубликовал в „Критик“ рецензию, и хвалебную, и в то же время достаточно сдержанную, осторожную на ее „Эру подозрения“П1, в которой впервые оказались объединены в один том множество захватывающе-увлекательных статей по поводу устаревших, потерявших свой смысл литературных понятий. Живое, непосредственное общение с этим революционно настроенным автором, обнаружившийся острый и язвительный ум, а также и юмор быстро убедили меня в том, что мы должны заключить союз и что Новый Роман станет таким образом многогранным, так как пойдет не одной дорогой, а устремится вслед многим предшественникам, ведь Саррот явно была „наследницей“ Пруста, как я сам — Кафки, Бютор — Джойса, а Симон — Фолкнера. Я питал отвращение к любым застывшим догмам, ко всякой стандартной унификации правил, ко всякому обезличиванию, к любым истинам, претендующим на единственность и постоянство, и я считал, что плюрализм мнений должен стать залогом нашего союза. В этом поезде, увозившем нас в Шато-дʼЭ, Натали сказала мне, улыбаясь тому, что я готов примириться с такой разноголосицей мнений и преодолеть такое количество различий и разногласий: „Короче говоря, речь пойдет в общем-то о преступном синдикате!“ Двадцать лет спустя в Нью-Йоркском университете, обращаясь своим мягким, нежным голосом к большой аудитории, состоявшей наполовину из высоколобых интеллектуалов, а наполовину из так называемых „представителей света“, собравшихся, чтобы послушать, что скажем мы в компании с Симоном и Пенже, Натали, по крайней мере, воздала мне должное: она понимала, что ее творчество значительно для всего процесса развития литературы, но считала тогда, что ее произведения обречены на неизвестность, замалчивание, и теперь признала, что они вышли из тени только благодаря тому, что она называла моей энергией и моим оптимизмом.
Безусловно, никогда Новый Роман не был школой или течением, еще в меньшей степени его можно было бы назвать стройной, целостной литературной теорией. Само его существование в качестве некоего объединения писателей с самого начала оспаривалось, и оспаривалось прежде всего теми, кого считают „главными действующими лицами“, то есть вожаками этого движения. Спросите у Бютора, у Пенже, у Дюрас, у Олье, даже у Саррот, являются ли их книги частью литературного явления, именуемого Новым Романом. Никто из них не признает этого без определенных оговорок, почти все тотчас пожелают сделать кое-какие уточнения относительно того, что именно их книги можно причислить к данному явлению лишь условно, а многие из них (не всегда одни и те же, в зависимости от времени) яростно воспротивятся такой классификации и будут полностью отрицать саму возможность соотнесения их творчества с Новым Романом. Я не могу сказать, чтобы это меня когда-либо уж очень беспокоило и расстраивало, как, увы, не могу и сказать, чтобы это меня очень удивляло. И в конечном счете мое упорство, моя дружеская настойчивость одержат верх над их чрезмерной осторожностью, пугливой, недоверчивой, подозрительной и эгоцентричной.