Что за убожество! Хотя я сегодня не более, чем прежде, склонен к горестным жалобам, сетованиям и стенаниям, при воспоминании об этих печальных историйках у меня во рту появляется неприятный привкус горечи. Нет, разумеется, между писателями, которых я так люблю, на которых мы остановили свой выбор, Жером и я, чтобы объединить их в союз под синей звездочкойП3, не было такого единомыслия и такой солидарности, что грезилась мне в снах и мечтах, куда там! Все было далеко не так, как нам хотелось. И однако, это нисколько не умаляет значения их творчества, это нисколько не повредило их произведениям, ибо они ничего не потеряли, не стали хуже. В произведениях Клода Симона нет ни малейших следов мелочности, низости и слабости, точно так же, как нет и следов сухости, черствости, скудости мыслей, суровости, резкости и хищной холодности в творениях Маргерит Дюрас. Но вряд ли можно без большого труда обнаружить поразительное, ошеломляющее величие „Тетралогии“ или „Тристана“ в частной жизни Рихарда Вагнера. (И одному Господу известно, какие воспоминания о себе я мог оставить там и сям, сам того не подозревая, созданию какого собственного образа и какого представления о себе я мог бы способствовать.)
Нет, благородство или даже способность быть кому-либо благодарным вовсе не представляются, в общем и целом, качествами, сочетающимися и неразрывно связанными с талантом. Конечно, встречаются и исключения. Сартр, без сомнения, был одним из таких исключений; некоторая слабохарактерность этого гения была всего лишь отражением горячего желания проявить к собеседнику максимум понимания и общаться с ним как можно любезнее. Во всяком случае, внутри этой группы (как бы там ни было, все же нерушимой!), что называют Новым Романом, если я и не претендую на звание человека, вызывавшего наибольшую зависть у моих дорогих собратьев, то, возможно, я, по крайней мере, могу претендовать на титул того, кого члены группы более всего опасались, кому более всего не доверяли, можно даже сказать, на титул самого „ненавистного“ (не всегда, но иногда), на титул человека, всегда подозреваемого в каких-то самых хитрых кознях, в каких-то черных замыслах, в самых ловких и запутанных махинациях, прежде всего из-за той роли — реальной или предполагаемой, — что я вроде бы играл при издателе, при этом извечном враге всех писателей (воспринимаемом именно таковым в силу атавистических представлений), а также и из-за очень неадекватного, не соответствующего действительности звания „главы направления“, коим меня давным-давно наградили газетные болтуны и сплетники.
По данному вопросу, признаем очевидное, я понимаю причину раздражения тех, с кем мы были на равных. Вполне возможно, они мне не прощали тогда и не простили никогда то, что я делал для них, то есть не простили мне моей вольной или невольной кропотливой, тщательной работы по созданию, так сказать, по материализации литературного движения (как еще говорят, школы, или направления), которое наложило свой отпечаток на добрую четверть века, несмотря на то, что „заинтересованные“ лица признавали сам факт его существования только скрепя сердце, в лучшем случае сквозь зубы, хотя в глубине души они и сознавали, что не один я извлекаю из него пользу, но и они сами тоже.
Что касается меня, то я хочу еще раз повторить здесь, и не просто повторить, а подчеркнуть, как мне несказанно повезло в том, что я встретился с Жеромом Линдоном, что он так быстро принял и перенял мои литературные вкусы, что в издательстве „Минюи“ стали соглашаться с моим выбором. Но, однако же, не забудем, что Линдон еще до знакомства со мной опубликовал „Моллоя“. И именно по его инициативе в издательстве была предпринята попытка, первая и единственная попытка создания коллективного труда Нового Романа, нашего „Словаря“.