Кстати, я не нахожу ничего случайного и в том, что начиная с „Модерато“ и „Ветра“, то есть со времени прихода в „Минюи“, Симон, как и Дюрас, все более полно раскрывались от книги к книге, следуя каждый своим путем, совершенствовались, чтобы достичь такого ослепительного блеска и такого оглушительного успеха, даже в произведениях, которые Дюрас отдавала, так сказать, на сторону, то есть публиковала не в „Минюи“, а в других издательствах, например, „Послеполуденный отдых господина Андемаса“ или „Очарование Лолы Валери Штайн“. Да, я всегда отказывался называть наше литературное движение „школой“ или „направлением“, потому что каждый из нас действительно шел своей собственной и одинокой дорогой, единственной и „несравненной“. И все же это и в самом деле была своеобразная школа — школа свободы.
Почему бы не признать (что в этом постыдного?), что, несмотря на наши разногласия и нашу непохожесть, в нашем сообществе существовала прекрасная возможность для взаимодействия и взаимовлияния? Как мне представляется, я сам испытал на себе подспудное влияние Робера Пенже, у которого я читал каждую написанную им страницу с чувством благоговейного восхищения, изумленного соприкосновения с чем-то прекрасным, переходящего в откровенный ликующий восторг, начиная с того самого „Маю, или Материал“, который сначала вышел у Лаффона в 1950 году и о котором издательству „Минюи“ сообщил Сэмюел Беккет, того самого „Маю“, что еще и сегодня представляется мне работой, фантастически, сказочно опередившей и превзошедшей все иные теоретические размышления и анализы, хотя сам Робер с таким пылом и жаром отрицает применение термина „теория“ к своему детищу. Теоретик? Нет, только не теоретик! Да нет же, напротив, именно теоретик, как Дидро, как Флобер, как Пруст, как Малларме, ни больше, ни меньше.
Намеренное умолчание и всяческие недомолвки по данному поводу происходят из-за некоторого недоразумения: тот, кто слышит слово „теория“, понимает его как „догматизм“. Хотя нет ничего более подвижного, непостоянного, изменчивого, обуреваемого жаждой исследования и познания, чем истинно теоретический ум, постоянно подвергающий сомнению уже приобретенные знания и опыт, постоянно открытый для восприятия нового, направленный в сторону вероятных в будущем открытий, в особенности в области фундаментальных научных исследований. Что же касается страхов оказаться „завербованным под знамена“ какого-нибудь нормализаторского поветрия (как захотел поступить наш Рикарду в своем „ОПА“ о Новом РоманеП4), то они вполне понятны и естественны, это нечто само собой разумеющееся, потому что каждый из нас гордится прежде всего своей непохожестью на других, гордится своей непримиримостью и несовместимостью со всем остальным мирозданием.
Но мне кажется, что более пылкая, вновь ожившая вера в гений Великого Архитектора, в гений Создателя могла бы возвысить нас над всеми малодушными подозрениями и трусливыми поисками чьего-либо покровительства. Разве Иоанн Креститель и Иисус не приветствовали всегда друг друга, не оказывали взаимных почестей, не окрестили друг друга? Нельзя забывать о том, что внутри некоего сообщества, состоящего из множества отдельных лиц, успех, выпавший на долю одного, отраженным светом озаряет и других. И когда мы видим в нашем товарище по совместной борьбе неудобного соперника, несправедливо щедро обласканного фортуной, или, напротив, видим в нем коварного врага, пытающегося присвоить себе нашу славу, не означает ли это, что мы не понимаем своих собственных интересов, не так ли?