— Вы ошибаетесь.
И тотчас же дверь с тяжелым грохотом захлопывается. У меня такое чувство, весьма, кстати, неприятное, будто я только что имел дело с клоном совершенно идентичных особей, размноженных искусственным путем. Я поворачиваюсь к моей спутнице. Игеа улыбается жестокой, коварной улыбкой — или, по крайней мере, ироничной.
— А это трибунал, — говорит она в качестве пояснения к только что увиденному зрелищу.
Какой трибунал? Что за трибунал? Будучи слишком оглушенным, чтобы требовать более пространных объяснений, я к тому же еще и сгораю от нетерпения испытать свой последний шанс. Сама Игеа открывает мне „положенную“ мне последнюю дверь, не спрашивая моего мнения, правда, только после того, как легонько в нее постучала. Мы входим внутрь вместе.
Но я не могу понять, где я нахожусь, так как тотчас же погружаюсь в плотное облако не то тумана, не то пара, из-за которого рассмотреть что-либо невозможно даже на расстоянии одного метра. Пребывая в этом густом, влажном, мягко и нежно обволакивающем меня мареве, в некотором роде даже вполне уютном и располагающем к блаженству, если бы оно не вызывало удушье и не порождало чувства тревоги и тоски; я постепенно приспосабливаюсь, привыкаю и в конце концов начинаю не то чтобы различать, а угадывать контуры самых близко расположенных предметов. Здесь стоят рядами белые стулья, похожие на те, что стоят в зале так называемого трибунала, но они расставлены, должно быть, не столь тесно, как там, а более свободно, да и числом их тут поболее, хотя определить размеры комнаты не представляется возможным из-за тумана. Все стулья повернуты в одном направлении, словно помещение подготовлено для какого-то совещания, лекции, концерта или спектакля. Почти все они свободны, но кое-где, совершенно беспорядочно, в зале восседают неподвижные, застывшие, прямые как палки типы в белых пижамах, и мне кажется, уж не знаю почему, что все эти люди — старики. Все они седы, но, быть может, их волосы только выглядят седыми из-за беловатого тумана. При нашем появлении никто из находящихся в зале и поглощенных, как мне кажется, созерцанием небытия людей даже головы не повернул в нашу сторону.
— А это случаем не зал для вдыхания тяжелых паров, поднимающихся из глубин земли? — осмелился спросить я. — Уж не пары ли это той самой целебной субстанции, дарующей вечную юность, поисками которой мы заняты? Или, быть может, эти пары всего лишь временно действующее средство, помогающее замедлить старение организма у тех, кто приходит сюда слишком поздно, находясь уже в зрелом или преклонном возрасте?
Игеа хранит молчание. Слышно только, как в этой обволакивающей, мягкой и вязкой тишине, такой осязаемо-плотной, что она давит не только на уши, но и на легкие, равномерно падают одна за другой то ли в невидимый резервуар, то ли в лужу капли воды.
Затем девушка все же оборачивается ко мне и уже каким-то иным, неожиданно беззащитным, слабеньким голоском, так и не давая ответа на мои вопросы, произносит одну-единственную фразу:
— Ты находишься всего лишь в кинозале.
— Но здесь же ничего не видно! И никакого кино тут не показывают!
— Нет, показывают. Но ты ничего не видишь из-за густых удушающих паров.
— Если бы здесь показывали какой-то фильм, несмотря ни на что, мы должны были бы видеть разноцветные лучи, исходящие из кинопроектора, они непременно прошли бы сквозь туман, они бы двигались.
— Нет, мы не можем ничего видеть, потому что проектор находится по другую сторону экрана.
— Но мы к тому же и ничего не слышим: ни слов, ни музыки.
— А это потому, что сейчас показывают немой фильм.
В эту минуту один из зрителей-призраков на короткое мгновение оборачивается к нам, потревоженный, видимо, нашей болтовней, и бросает нам mezza voce30 повелительное „Ш-ш-ш!“, странным образом сливающееся с ясными, звонкими, чистыми звуками капели.
Уж не записаны ли эти звуки на звуковой дорожке фильма-невидимки, что здесь сейчас вроде бы показывают? Я шепотом спрашиваю у моей спутницы, как называется произведение кинематографического искусства, которое мы якобы смотрим?
— Фильм называется „L'Année dernière“П6, — в тон мне еле слышно шепчет она.
— А что это означает?
— Кто как понимает, все зависит от человека Можно истолковать как „последний год“, то есть последний год жизни, заключающий ход дней и событий; в таком случае речь идет о будущем, хотя и ограниченном временными рамками. Или, напротив, в этом названии можно усмотреть намек на прошлое, то есть истолковать его как „прошедший год“, только что завершившийся; ну а можно истолковать его и как „в прошлом году“, то есть год назад, день в день.