Последний из больших подземных залов, представляющий собой куб, как и большинство остальных, имеет выход к морю через некое подобие естественного, очень узкого, похожего на кишку прохода, пронзающего толщу сланца, вероятно, преднамеренно расширенного человеком и приводящего в пещеру, куда во время отлива можно добраться с берега. Возможно, те мощные, сокрушительные удары, что ощущаются даже в самом центре батареи-надстройки, суть порождение океана, яростно устремляющегося во входное отверстие в час прилива и с огромной силой разбивающегося о стены этой огромной полости, выдолбленной в форме эхокамеры в периоды сизигий32, когда вода поднимается очень высоко.
Что же касается последующего текста, содержащегося на тех страницах, что приходят на смену начисто переписанным листкам и вновь становятся похожими на черновики, испещренные помарками и изобилующие противоречиями и повторами, то он представляется чем-то вроде жалкого плода колоритных, расцвеченных яркими красками галлюцинаций, отвлеченных, почти абстрактных, возможно, имеющих довольно мало общего с объективной реальностью, столь дорогой (по крайней мере в теории) нашему автору, на плод, скорее наводящий на мысль о картинах художника Паоли, которого не следует путать с другим, не менее известным художником, Ивом Симоном, кроме живописи занимающимся еще медициной и поэзией.
Солнце, едва различимое за наползающими с моря сгустками тумана, снова стоит низко над горизонтом в то время, когда я покидаю мою крепость через потайной выход. Ветер с моря, кажется, немного стих, но все равно продолжает налетать порывами, неожиданными и какими-то плотными, из-за чего возникает странное, сбивающее с толку ощущение, будто это летят какие-то отдельные, обладающие четкими контурами куски, словно бы комки бури определенной формы, округлые, разных размеров, следующие друг за другом с равными интервалами и наделенные, вероятно, различной силой, хотя об этом судить с уверенностью трудно, так как от более продолжительного по времени порыва остается впечатление нарастающей мощи и ярости.
Если присмотреться повнимательнее, то можно заметить, что эти шарообразные сгустки ветра равномерно окрашены в разные цвета, в основном нежных пастельных тонов: сиреневые, опаловые, голубые, — но встречаются и более насыщенные оттенки, вроде розовато-винного, а некоторые и еще темнее или ярче, например, фиолетовые, медно-рыжие и даже карминно-красные. Пожалуй, самые маленькие по объему окрашены ярче других. Но имеются и исключения.
Когда же эти сгустки ветра наталкиваются на неровные, обрывистые стены утеса, их ждет одна и та же участь: шарообразная форма слегка деформируется, расплющивается, и они в таком виде лениво скатываются к подножию скал, где и скапливаются, в некоторых местах в большом количестве, на последних камнях, коричневых или черноватых, своими размерами и округлыми гребнями, изъеденными волнами во время ежемесячных высоких приливов, камнях, похожих — по крайней мере цветом — на те сдувшиеся, мертвые пузыри, что были прежде сгустками ветра, что набились в расщелины между ними или громоздятся коническими кучками у их крутых скатов.
Чуть дальше, впереди, метрах в двадцати от воды и от подвижной, изгибающейся линии, оставляемой водой на гладком песке, насколько я могу определить расстояние при этом тусклом и слишком равномерном освещении, затушевывающем рельеф местности и сглаживающем все выпуклости, смотрят на меня три лошади, — они стоят неподвижно среди огромных гранитных глыб, отмечающих верхнюю, зыбкую границу белого, девственно-чистого песка, по которому я опять иду. Это не чистокровные, предназначенные для бегов лошади с изящно вытянутыми телами, нет, это скорее животные-работяги, сильные, тяжелые, крупные, почти великаны, и я сначала принял их крепкие крупы и холки за камни среди камней, так как их ноги были скрыты длинным, округлым каменистым гребнем на переднем плане.
Это жеребцы. Один — белый, второй — буланый, а третий — какой-то невиданной масти, потому что шкура у него — голубого, чуть-чуть сероватого цвета, совершенно невероятного у лошади. Тела коней, сгрудившихся на довольно ограниченном пространстве, засыпанном песком, хотя во многих местах и соприкасаются друг с другом, где ногами, где грудными клетками, располагаются не по одной линии и развернуты в разные стороны, но все три головы, однако, обращены ко мне, а шеи животных, соответственно, так сильно выгнутые, что кажутся вывернутыми, чуть ли не свитыми в спираль, демонстрируют редкую гибкость и в то же время выглядят неподвижными, застывшими, словно были отлиты в бронзе.