У мамы был низкий голос, зычный и тем более громкий, что речь ее всегда звучала страстно. Его тон был убедительным и твердым, как у всякого, знающего, что он говорит. Впрочем, матушка, должно быть, действительно знала, отчасти благодаря своему рассудку, но также благодаря способности — возможно, очень бретонской — чувствовать знаки судьбы. Например, за несколько десятков лет до смерти она назвала ее точную дату, которую кто-то вырезал вместе с ее инициалами на деревянной основе швейной машинки, по случаю купленной на американском складе вскоре после маминого замужества. И теперь время от времени я опять и опять слышу ее голос. Чаще всего — вечером, перед тем как заснуть. Но порою это происходит в самый неожиданный час и, как правило, длится несколько десятков секунд. Слова звучат ясно и где-то совсем рядом. Но понять смысл произносимого не удается. Единственно, что я улавливаю, — это тон голоса, его модуляции, так сказать, пение.
Картина из 1920-х годов: Керангоф, разгар лета, вовсю светит солнце… Быть может, это история, рассказанная мне значительно позже? Во всяком случае, я ее помню отчетливо, как очевидец. Но сколько мне было тогда лет?
У папы отпуск. Он лежит на спине, растянувшись во весь рост посреди огорода, под кустами крыжовника, пытаясь срывать губами спелые ягоды с гибких веток, усыпанных плодами и почти касающихся земли. Время от времени, устав от этой работы, он издает страшные вопли раненого животного. Возможно, причина этого колючки, затрудняющие ему его занятие; не исключено также, что и вдруг накатившее чувство отчаяния. Возмущенная бабушка Каню требует от дочери положить конец этим неблагопристойным крикам, могущим всполошить соседей и подорвать нашу репутацию во всей округе. Не видя в случившемся ничего трагического, моя мать отвечает, что, имея такого странного мужа, приходится терпеть некоторые его выходки. И добавляет:
— Хотела бы я видеть тебя на моем месте!
— Бедная моя дочь! — не теряя достоинства, восклицает бабушка. — Я бы уж точно ошибки не сделала!
Бывали приступы и более тревожные, хотя менее продолжительные. На фронте папа служил сапером, и его основным занятием было то, что называется минной войной, делом, вероятно, чрезвычайно страшным, воспоминания о котором его преследовали лет десять. Под нейтральной полосой между двумя передними линиями фронта саперы рыли подземные туннели, на скорую руку их укрепляли, а затем на глубине пяти-шести метров проползали по еще более узким ходам и устанавливали мины под вражескими траншеями. Но и противник рыл туннели, естественно, под окопами нашими; и так далее; в конце концов саперы зарывались в землю так глубоко, что уже никто не знал, французы или немцы взорвут врага первыми. Папа иногда рассказывал (правда, очень скупо) об этой жизни заживо погребенных, о глухих ударах немецких кирок, доносящихся со всех сторон, то все более частых, то вдруг смолкающих чтобы возобновиться с еще большей интенсивностью и нервозностью, отчего сердце в страхе сжималось до боли, но надо было — вопрос жизни и смерти — точно определить направление работ противника и расстояние, на котором они велись, и внести соответствующие изменения в работу свою. Старшина Роб-Грийе подрывался несколько раз, отсюда и его многочисленные ранения…
В раннем детстве я часто видел, как папа просыпался ночью из-за кошмара. Он, будто привидение, вдруг поднимался во весь рост в своей широкой хлопчатобумажной рубашке, выбирался из смятых простыней и, бегая по нашей крохотной квартирке, орал: «Гасите кальбомбы!» Мама, все еще сидевшая в кресле в столовой, спокойно положив на стол газету, отводила мужа к кровати и, дожидаясь, когда он уснет, ласково с ним разговаривала, как с бредящим от жара ребенком: «Siehst du, Vater, den Erlkonig nicht?»6 Затем она принималась успокаивать своих перепуганных малышей. Кальбомбами, должно быть, назывались рудничные лампы, которые надлежало быстро гасить перед взрывом, не знаю зачем… А может, наоборот, он кричал, чтобы кальбомбы зажгли? Точно уже не помню.
Отец сам охотно соглашался с тем, что был не вполне нормален. Это его никак не беспокоило. Он говорил с усмешкой: «Мне кажется, что у меня в черепе груз принайтовлен плоховато…» Объяснял он это не возрастом поздно зачавших его родителей, а войной и ранениями в голову, с которыми с нее