В конце концов нам пришлось идти по тропе добрых три часа, прежде чем мы добрались до бухты с песчаным берегом, в глубине которой под сенью манговых и хлебных деревьев, а также разнообразных пальм прячутся отдельные домики, составляющие в целом нашу гостиницу. Дождь кончился столь же внезапно, как и начался. Стадо коров, озаренное лучами заходящего солнца, бредет вдоль берега, чтобы вернуться в хлев. Пастух изо всех сил старается заставить коров идти не по влажному песку, а по соленой воде, чтобы она продезинфицировала им копыта.
Этой ночью, быть может из-за усталости, мне приснилось, что я заточен в какую-то камеру или келью бесплотной, нематериальной, неземной белизны, из которой я пытаюсь при помощи хитрости выбраться, рисуя подобие выхода на несуществующей стене. Но мне ничего не удавалось нарисовать, кроме каких-то каракулей и загогулин, похожих на переплетенные лианы, вместо прямых линий, так что пройти в этот проход было невозможно. За обедом, как я припоминаю, мы говорили о последних полотнах, вышедших из-под кисти Джексона Поллока, незадолго до его безвременной кончины.
Я завидую совершенству, ясности и четкости линий, прочерченных пауком-крестовикомП13, обитателем наших садов. Какая это отрада для глаз — обнаружить ранним утром среди беспорядочного нагромождения хризантем, повалившихся во все стороны под порывами ветра и под потоками осеннего ливня, спокойную упорядоченность его только что сплетенной паутины, с расходящимися из центра, как у звезды, лучами, соединенными в множество расположенных концентрическими кругами многоугольников идеально прямыми и безупречно параллельными отрезками нитей, становящихся все более и более короткими по мере приближения к центру, где поджидает жертву золотистый художник, с полным правом ощущая удовлетворение от тяжких ночных трудов, завершившихся созданием сего шедевра. А вокруг него сверкают аккуратно развешанные на нитях паутины бесчисленные бриллианты чистой утренней росы, под тяжестью которых тонкие нити чуть-чуть прогибаются, и вся конструкция начинает напоминать кружево гирлянд горящих лампочек, озаряющих иллюминированную эскадру.
Но я прихожу в бешенство и впадаю в отчаяние, я барахтаюсь в пустоте, я бьюсь об нее головой и покрываю невероятными красками невидимые стены, все тесней обступающие меня со всех сторон. Я заперт, заключен в этой комнате, я уверен, и я это уже повторял сотни раз: заперт, заключен. Вокруг меня возвышаются стеклянные стены: там и здесь, передо мной, с боков и сзади. Я — заключенный, пленник. Хризантемы, осенние золотые шары, поздние флоксы, последние розы — все эти цветы находятся по другую сторону, в мирном и тихом саду паука-крестовика.
Я заперт в некоем подобии пустого абстрактного куба, образующего как бы взрывоопасное, пустое, отсутствующее пространство в непрерывности цепи естественных действий и явлений, в ряду естественного хода вещей. И если я хочу поймать объедки, окурки, кусочки арахиса, хлебные крошки и прочие мелкие отбросы, что мне смеха ради кидают, мне надо поспешно плести сеть на невидимой и неосязаемой стене, разделяющей на два несоизмеримых мира все, что находится снаружи и внутри моей камеры. И я, само собой, подозреваю, что этот мир — мой мир — не существует, что он есть всего лишь черная дыра посреди яркого и веселого созвездия огней, озаряющих эскадру.
Перестань! Не надо оправданий! Не надо отговорок! Обойдемся без горьких жалоб и сетований! Я должен опять, в который раз, приняться за работу. Вновь побуждаемый к действию иллюзорной эйфорией деятельности, я быстро прочерчиваю наугад вокруг себя линии во всех направлениях; жесты мои торопливы и нервны, но вскоре они утрачивают свою силу и решительность. Я волнуюсь, суечусь, мечусь из стороны в сторону, я лезу из кожи вон, я дохожу до бешенства. Я испытываю то приступы страстной надежды, то отчаяния, то ярости; я прибегаю к хитростям и уловкам. Я наношу удар вправо, я бью влево, опять вправо. Я начинаю все сначала, я повторяю свои действия, я снова и снова упорно делаю одно и то же. Я заупрямился и настаиваю на своем. Я возвращаюсь назад. Затем, внезапно, я опять наношу удар в пустоту прямо перед собой. И тотчас же оборачиваюсь назад, совершив резкий и неожиданный, непредсказуемый поворот. Нет. Ничего. Посреди прозрачного пространства, держащего меня в заточении, есть только крохотное круглое потайное окошечко, без сомнения, насквозь пронизывающее наглухо закрытую, опечатанную или замурованную дверь, окошечко, вероятно, глазок тюремной камеры…
Я хотел бы вновь вернуться к моим тяжким трудам, но тело мое постепенно сковывает паралич. Мне все тяжелее дышать. Наконец, как того и следовало ожидать, я замечаю, что сам себя поймал в ловушку, в неразрывный, запутанный, не имеющий выхода клубок переплетений линий-нитей. Я делаю последнюю попытку освободиться, резко дергаюсь, но напрасно: уже слишком поздно. Я плотно соединен с отсутствующим миром, я впаян в пустоту. Мое тело окончательно застыло, лицо стало неподвижным настолько, что я не могу даже смежить веки, и вот, окаменев в этой неподвижности, я вижу, как огромный черный паук — я — приближается ко мне, чтобы сожрать. Я испускаю беззвучный вопль ужаса…