Проведите опыт с любым значительным произведением нашей литературы. Возьмем роман «Посторонний». Достаточно слегка поменять время глаголов, заменить первое лицо passé composé (весьма необычное употребление которого сохраняется на всем протяжении повествования) обычным третьим лицом passé simple50, как мир Камю тотчас исчезает, а вместе с ним исчезает и весь интерес книги. Точно так же достаточно изменить порядок слов в «Госпоже Бовари», чтобы ничего не осталось от Флобера.
Отсюда неловкость, которую мы испытываем, знакомясь с «ангажированными» романами, претендующими на революционность на том основании, что говорят о положении рабочих и о проблемах социализма. Их литературная форма, которая, как правило, родилась еще до 1848 года, делает эти произведения самыми анахроничными из буржуазных романов; их подлинный смысл, явственно раскрывающийся при чтении, утверждаемые ими ценности совершенно идентичны смыслу и ценностям нашего капиталистического XIX века с его гуманитарными идеалами, его моралью, его смесью рационализма и духовности.
Итак, именно литературное письмо, и оно одно, «ответственно» (если употребить слово, применяемое вкривь и вкось людьми, обвиняющими нас в том, что мы плохо выполняем нашу писательскую миссию) за смысл произведения. Говорить о содержании романа как о чем-то независимом от его формы — значит вычеркнуть этот жанр из области искусства. Ибо произведение искусства ничего не содержит, в строгом смысле этого слова (то есть как коробка, которая может содержать или не содержать внутри себя какой-то чужеродный предмет). Искусство — это не более или менее яркий конверт, украшающий «послание» автора, не золотистая бумага, в которую упаковано печенье, не штукатурка, покрывающая стену, не соус, улучшающий вкус рыбы. Искусство не служит никакой задаче подобного рода и вообще не выполняет никакой заданной функции. Оно не опирается ни на какую предшествующую ему истину; можно сказать, что оно не выражает ничего, кроме самого себя. Оно само создает свое собственное равновесие и — для себя самого — свой собственный смысл. Оно стоит на собственных ногах, как зебра, — или же падает.
Мы видим, таким образом, насколько абсурдно любимое выражение нашей традиционной критики: «Такому-то есть что сказать, и он говорит это хорошо». А может быть, наоборот: настоящему писателю нечего сказать? У него есть только своя манера сказать что-либо. Он должен создать мир, но — из ничего, из пыли.
И вот нам адресуют упрек в «бесцельности» (gratuité) — из-за того, что мы утверждаем свою независимость. Искусство для искусства не пользуется хорошей репутацией: это выражение наводит на мысль об игре, о жонглировании, о дилетантизме. Однако необходимость, по которой узнается подлинное произведение искусства, не имеет ничего общего с пользой. Это чисто внутренняя необходимость, которая, естественно, кажется чем-то безосновательным и бесполезным, если система отсчета установлена извне: например, как мы уже говорили, по отношению к революции самое высокое искусство может представляться чем-то второстепенным и даже смехотворным.
Вот здесь и заключена трудность — так и хочется сказать «невозможность» — творчества: произведение должно быть необходимостью, но необходимостью бесцельной; его архитектура не имеет практического применения; его сила бесполезна. Если эти очевидные истины кажутся сегодня парадоксами, когда речь идет о романе, между тем как любой человек легко допускает их в области музыки, то единственная причина этого кроется в явлении, которое нужно назвать отчуждением литературы в современном мире. Это отчуждение, которое сами писатели обычно испытывают, даже не отдавая себе в этом отчета, поддерживается почти всеми критиками, начиная с крайне левых, претендующих в любых других областях на роль борцов с отчужденным положением человека. И мы видим, что ситуация еще хуже в социалистических странах, где, как говорят, освобождение трудящихся стало свершившимся фактом.
Данное отчуждение, как и всякое другое, приводит, естественно, к общей инверсии ценностей и словаря, так что становится трудно реагировать на обвинения и не знаешь, поймут ли тебя, если ты употребляешь слова в их нормальном значении. Так обстоит дело и с термином «формализм». Взятый в своем уничижительном смысле, он в действительности должен был бы относиться — как заметила Натали Саррот — только к романистам, чересчур озабоченным «содержанием» и намеренно отказывающимся, дабы сделать его понятнее, от любых стилистических поисков, рискующих не понравиться или удивить; этот термин должен был бы обозначать тех, кто избирает форму-трафарет, испытанную временем, но утратившую всякую силу, всякую жизненность. Они формалисты, потому что взяли готовую, окостеневшую форму, которая уже не более чем формула, и потому что цепляются за этот лишенный живой плоти скелет.
50
Passé composé — законченное прошедшее время, связанное с настоящим; употребляется в разговорной речи, а в книгах — обычно только в диалогах; в повествовании его заменяет passé simple.