Прежде всего: нет ли в слове человечность, которое бросают нам в лицо, какого-то обмана? Если это слово не бессмысленно, то что же оно, собственно, означает?
Создается впечатление, что те, кто употребляет этот термин по любому поводу и делает его единственным критерием любой похвалы и любого упрека, смешивают — возможно, намеренно — точное в своей определенности (и ограниченное) размышление о человеке, положении человека в мире, явлениях человеческого существования с некой антропоцентрической атмосферой, смутной, но окутывающей всё, придающей любой вещи выдуманный смысл (signification), то есть наделяющей ее изнутри более или менее потаенной сетью чувств и мыслей. Упрощенно позицию наших новых инквизиторов можно резюмировать в двух фразах. Если я говорю: «Мир — это человек», я всегда получу отпущение грехов; если же я скажу: «Предметы — это предметы, а человек — только человек», меня тут же признают виновным в совершении преступления против человечности.
Утверждать, что в мире существует что-то, не являющееся человеком, не подающее ему никакого знака и не имеющее с ним ничего общего, — преступление. Констатировать это разделение, эту дистанцию, не стараясь хоть сколько-нибудь ее сублимировать, — это, согласно их взглядам, преступление сугубое.
А иначе что же это такое — «бесчеловечное» произведение? Каким образом, в частности, роман, выводящий на сцену человека и следящий, страница за страницей, за каждым его шагом, не описывающий ничего другого, кроме того, что делает, видит или воображает этот человек, мог бы быть обвинен в том, что отворачивается от человека? Сразу же уточним, что этот приговор относится не к самому персонажу. В качестве индивида, терзаемого муками и страстями, «персонаж» никогда не навлечет ничьего упрека в бесчеловечности, будь он даже сумасшедший садист и преступник (можно даже сказать, что как раз наоборот).
Но вот взгляд этого человека, взгляд настойчивый и твердый, останавливается на вещах: он их видит, но отказывается их присвоить, отказывается от всякого подозрительного взаимопонимания, от всякого сговора с ними; он ничего от них не требует и ничего у них не просит; он не чувствует никакого рода согласия или несогласия с ними. Случайно он может сделать их орудиями или мишенью своих страстей, как и мишенью своего взгляда. Но его взгляд довольствуется тем, что снимает с них мерки; точно так же страсть лишь прикасается к их поверхности, не желая проникать вглубь, ибо внутри ничего нет, и не притворяясь, что взывает к ним, ибо они все равно не ответили бы.
Осуждать во имя человечности роман, выводящий на сцену такого человека, — значит принимать точку зрения гуманизма, согласно которой недостаточно показать человека там, где он находится, нужно еще заявлять, что человек — повсюду. Под предлогом, что человек может иметь о мире только субъективное знание, гуманизм избирает человека в качестве оправдания всего. Будучи настоящим духовным мостом, переброшенным между человеком и предметами, взгляд гуманизма — это прежде всего залог некой солидарности.
В области литературы выражением этой солидарности является главным образом возведенный в систему поиск аналогических отношений.
В самом деле, метафора никогда не бывает невинной стилистической фигуройП4. Говорить о «капризной» погоде или «величественной» горе, о «потаенной глуби» леса, о «безжалостном» солнце, о деревне, «приютившейся» в ложбине, — значит, в какой-то мере, сообщать сведения о самих вещах: их форме, размерах, местоположении и т. д. Однако выбор аналогического, пусть и простого, словаря добавляет новый элемент к чисто физическим данным, и это не может быть отнесено на счет одной лишь изящной словесности. Высота горы приобретает — хотим мы этого или не хотим — некую нравственную ценность; жар солнца становится результатом какой-то воли. Почти во всей нашей современной литературе эти антропоморфистские аналогии повторяются так настойчиво и последовательно, что не могут не обнаружить целую метафизическую систему.
Если писатели пользуются подобной терминологией, речь может идти только об одном: более или менее сознательно они устанавливают постоянную связь между миром и живущим в нем человеком. Этим они создают впечатление, что, с одной стороны, чувства человека рождаются из его соприкосновения с миром и что, с другой стороны, они находят в этом мире свое естественное соответствие, если не свой собственный расцвет.