В частности, именно так обстоит дело с отношениями со временем. Время Дзено — это больное время. Вот почему он, в числе прочих своих бедствий, не может хорошо играть ни на одном музыкальном инструменте: «Самый жалкий человек, если он знает, что такое терции, кварты, сексты, умеет и перейти от одной к другой. Но когда я вызываю к жизни одну из этих фигур, я больше не в силах от нее освободиться; она не отстает от меня, она задевает и деформирует следующую фигуру». Когда в разговоре он произносит фразу, хотя бы самую простую, он в то же мгновение делает усилие, чтобы вспомнить другую фразу, которую сказал чуть раньше. Если у него остается пять минут, чтобы совершить важный поступок, он тратит их попусту, высчитывая, что ему и не понадобилось бы для этого больше времени. Он решает бросить курить, потому что табак — причина всех его хворей; и тут же его время оказывается разорванным и съеденным вереницей постоянно отодвигаемых дат «последней сигареты», которые он заранее пишет на стенах своей комнаты, так что, когда стены густо покрылись этими надписями, ему остается только сменить квартиру. Между тем, среди этого постепенного увядания, смерть косит вокруг него друзей и родственников, и всякий раз он застигнут врасплох, понимая внезапно, что никогда уже не сможет доказать им свою добрую волю и свою невинность.
Дзено не выставляет свою болезнь напоказ. Он старается не говорить о ней, вести себя, по возможности, как все люди. Он даже «принял раз и навсегда облик жизнерадостного человека». От семейного обеда, к которому он приходит вовремя как образцовый супруг, до конторы, где он ревностно исполняет неоплачиваемые функции бухгалтера, от компании Ллойд до биржи, от постели любовницы до дома родителей жены, относящихся к нему с уважением, мы увлеченно следим за передвижениями этого охотника, который занят безжалостной травлей самого себя. Не колеблясь мы ставим Дзено в один ряд с его братьями: мы узнаём в нем и страсть Михаэля КольхаасаП9, пустившегося на поиски своих несправедливо реквизированных лошадей, и перебиваемое вспышками надежды отчаяние Дмитрия Карамазова, пытающегося занять позарез ему необходимые деньги, и неровный шаг Йозефа К., преследующего одновременно своего адвоката и своих судей. Внезапно поражающие Дзено немощи (колено, утратившее способность сгибаться, потому что страдающий хромотой друг рассказал об участвующих в ходьбе пятидесяти четырех мускулах, или боль в боку, возникшая после того, как другой приятель изобразил его в карикатуре проткнутого зонтом), немощи, от которых ему не суждено избавиться до конца дней, родственны тем, которые мучают капитана Ахава, потерявшего ногу в борьбе с белым китом, или Моллоя, которого постепенно, начиная со ступни, оковывает паралич. Свою смерть Дзено знает заранее: она начнется с гангрены нижних конечностей. Даже «неосвобожденный» город Триест, где говорят не по-итальянски, а на смешанном немецко-хорватском диалекте, заставляет вспомнить германо-чешскую Прагу Кафки и англо-ирландский Дублин Джойса — родные места всех тех, кому не по себе в их собственном языке. «Письменная исповедь всегда лжива, а мы (триестинцы) лжем на каждом тосканском слове!»
К тому же рассказчик недобросовестен. Представляя его записки, психоаналитик оговаривает, что там содержится немало лживых сообщений. Сам Дзено мимоходом отмечает некоторые из них. Но можно ли назвать что-то ложью, когда каждое событие сопровождается долгим анализом, лишающим его достоверности? Однажды, когда ему не удалось достаточно запутать этим способом ситуацию, Дзено заявляет: «Она была настолько ясна, что я больше ничего в ней не понимал». Выказывая многочисленные признаки классического Эдипова комплекса с неоднократными переносами (transfers), он гневается на врача, который при всем желании не мог не заметить этих симптомов; а затем, чтобы подкрепить данный тезис, прибавляет несколько ложных фактов. Подобным же образом Дзено действует, общаясь с друзьями и с семьей: «Если бы я не переиначил всё, я счел бы, что и рот открывать не стоит». Под конец он обнаруживает, что его анализ способен преобразить здоровье в болезнь; не смущаясь этим, он решает, что нужно лечить здоровье.
Это здоровье — или нездоровье, — которое он хочет лечить, это сознание (согласно названию книги) он именует в конце концов просто «жизнью», которая, «в отличие от других болезней, всегда смертельна».