Но вот вспыхивает война между Италией и Австрией. Парадоксальным образом наш герой полагает, что в ходе лихорадочных коммерческих сделок, которым открывает дорогу расширяющийся конфликт, он обрел равновесие. Книга заканчивается на удивительной ноте надежды: однажды человек, «похожий на всех других, но чуть более больной», поместит в центр Земли взрывчатку еще неведомой силы. «Чудовищный взрыв, которого никто не услышит, — и Земля, освободившаяся от людей — без паразитов, без болезней, — возвратившись к состоянию туманности, продолжит свой бег по небу».
Больное время, больной язык, больное либидо, больная походка, больная жизнь, больное сознание — разумеется, не следует видеть здесь смутную аллегорию первородного греха или какое-нибудь иное метафизическое сетование. Речь идет о повседневной жизни и о непосредственном опыте соприкосновения с миром. Итало Звево говорит нам, что в нашем современном обществе нет больше ничего естественного. И даже нет оснований, чтобы огорчаться по этому поводу. Мы прекрасно можем радоваться, беседовать, заниматься любовью, делами, воевать, писать романы; но ничто больше не делается так, как мы дышим, не думая об этом. Каждое из наших действий отражается на себе самом и отягощается вопросами. Под нашим собственным взглядом простой жест, который мы делаем, протягивая руку, становится странным, неловким; слова, к которым мы прислушиваемся, произнося их, вдруг звучат фальшиво; время нашего сознания не совпадает отныне с тем, которое показывают часы; и романное письмо, в свою очередь, уже не может быть простодушным.
Джо БускеП10 — Сновидец (1953 г.)
Человек, знавший о себе, что он — производное этого мира, пожелал стать его сознанием: это было своего рода грезой о том, что в нем воплотилось спасение мира.
Джо Буске не покидает своей комнаты; пленник, инвалид, обреченный на неподвижность, он пишет:
«Я нахожусь здесь, но не так, как находитесь здесь вы: если бы вы только видели, как работают мои глаза!..
Моя тень кружится вокруг меня, тогда как вы кружитесь вокруг вашей тени.
Трудно объяснить другим, что я живу не так, как они. Они обитают в пространстве, как рыбы в воде. Я — нет. Я — провал в русле реки».
Когда, в возрасте двадцати лет, Буске внезапно оказался «отрезанным от жизни» ранением, полученным на войне, после которого до конца дней остался парализованным, он сначала думал о самоубийстве — «из любви к жизни». Но вскоре заметил свою ошибку: ведь если он утратил способность ходить, то жизнь не может от него ускользнуть. Более того, физическая неполноценность придает ему новую силу для выстраивания мира вокруг себя — силу, которую раньше отвлекала или маскировала активность его тела. И если эта жизнь, которую он созидает, вначале показалась ему, видимо, неким суррогатом — чудесным для него, но все же малоинтересным для человека, у которого был бы выбор, — то очень скоро он признал, что это самая драгоценная, самая глубокая и, вероятно, самая реальная жизнь.
«Если бы все люди жили в неподвижности, как я, у них имелось бы слово, выражающее сомнение, для обозначения жизненных фактов, которые кружатся вокруг них, чтобы их окутать…»
Если бы люди жили в неподвижности, если бы они согласились быть «провалом в русле реки», они увидели бы, как вода устремляется к ним со всех сторон, как течения перестраиваются на новый, более внятный, лад и вся река обретает свой истинный смысл.
Свой драматичный опыт Буске не захотел приобрести для себя одного. Возможно, что не столько в собственно поэтических произведениях и романах, сколько в ежедневных размышлениях, в которых он старается объяснить нам свое положение, Буске оказывается уникальным и незаменимым. Ибо его положение — это жестокий образ положения творца.
Воспринимаемый чувствами мир, окружающий его, — это, подобно сновидению или воспоминанию, всего лишь материя, которой он должен дать в помощь свое воображение, чтобы спасти от небытия. Он заключен в своей комнате, приговорен к бездействию попавшей в него пулей, но именно он в конечном счете наделяет упорядоченным существованием свою тюрьму, выкупает у случайности и у хаоса шальную пулю, превратившую его в калеку. Здесь не идет больше речь о том, чтобы одарить сознанием явления, у которых уже есть их собственная жизнь: без этого творчества материя не смогла бы иметь какую бы то ни было форму. Наконец Буске делает открытие: свое увечье причинил себе он сам.