Мир Буске — наш мир — это мир знаков. Всё в нем — знак; притом не знак чего-либо иного, более совершенного, находящегося вне нашей досягаемости, а знак себя самого, той реальности, которую только требуется выявить.
Для этого у нас имеется удивительное орудие — тело слова и письма, язык. Правда, термин «орудие» лишь наполовину подходит для обозначения того, что представляется нам одновременно средством и целью: будучи знаком по преимуществу (образом всех знаков), он тоже не может иметь значения, которое было бы целиком вне его. Коротко говоря, ничто не может быть внешним по отношению к нему.
«Язык не содержится в сознании, а содержит его. Опыт в области языка вмещает все другие виды опыта После того как я написал женщине: „Я заключу тебя в объятия“, мне остается только обнять ее призрак».
Так что за пределами языка, вероятно, нет больше ничего. Мир «создается в нас» и «завершается словом», ибо слово — это истина: «Истина, ибо из называния предмета оно извлекает результат — пришествие человека».
Писать — это значит «придать нашу реальность истине — от которой мы ее получили, — чтобы снова стать в ее лоне легкими, как сновидения».
«Найдем в себе смелость признать: человек существует только вне себя самого, он — лишь отрицание существования, и для него стало бы несомненным шагом вперед, если бы он совсем себя уничтожил. Парадокс кажется дерзким. Неужели наше существование еще нужно завоевать? Я решительно думаю так. Мы — существо в состоянии падения, существо в изгнании, мы столь же далеки от жизни, как смертельный холод, который тем не менее обладает ценным качеством: очищает атмосферу и придает связность и твердость массе воды. Я — понял. Я хочу дать приют моему небытию под сенью действительности, достойной света, и выковать своими руками предмет, который сотрет мой след».
Текст, «из которого нельзя выбросить ни единого слова», настолько совершенный, что к нему, кажется, «не притрагивались», предмет настолько совершенный, что мог бы стереть наши следы Разве не узнаём мы в этом высочайшую амбицию любого писателя?
Видимо, наследие Джо Буске драгоценно для нас благодаря постоянному размышлению о литературном (или, шире, художественном) творчестве. Ради этого размышления можно не останавливаться на всем том, что порой смущает у Буске: ведь, когда говорят о «падении» и о «человеке в изгнании», отсюда недалеко и до первородного греха. Даже если не ставить в укор писателю частое употребление слова «душа» там, где слово «воображение», безусловно, лучше отвечало бы смыслу его высказывания, нам трудно не досадовать на некую (впрочем, еретическую) разновидность мистицизма, пронизывающую все мышление Буске. Притом у него есть нечто более серьезное, чем подозрительная лексика («душа», «спасение» и т. п.), — это попытка глобального присвоения (récupération) мира человеческим разумом. Идея целостности (totalité) всегда ведет, более или менее прямо, к идее абсолютной — то есть высшей — истины, а следовательно, вскоре и к идее Бога.
Однако у Буске «придать единство миру и возвысить его до сходства с собой» должен сам человек. К сожалению, не уточняется, что данная операция будет происходить в человеческих масштабах и иметь важность только для человека; что человек не постигнет, таким образом, сути вещей; что, наконец, сотворение мира, к которому нас призывают, нужно будет постоянно возобновлять — это должны делать мы, а потом те, кто придет после нас.
И тогда изобретение мира может поистине обрести весь свой смысл. Это — непрерывное изобретение, которое, как нам справедливо говорят, является делом художников, но также и всех людей. В сновидениях, в воспоминаниях, как и во взгляде, наше воображение предстает организующей силой нашей жизни, нашего мира. Каждый человек должен в свою очередь заново изобретать окружающие его предметы. Они — подлинные вещи реального мира, четкие, твердые и блестящие. Они не отсылают ни к какому иному миру. Они не являются знаком ничего другого, кроме их самих. И единственный контакт, который может поддерживать с ними человек, — это вообразить их.
СЭМЮЕЛ БЕККЕТП11, ИЛИ ПРИСУТСТВИЕ НА СЦЕНЕ (1953 и 1957 гг.)
Назначение человека, говорит Хайдеггер, состоит в том, чтобы быть здесь. Вероятно, театр более естественно, чем любой другой способ воспроизведения реальности, воссоздает это положение. Театральный персонаж находится на сцене, это его первейшее свойство; он — здесь.