И если после «Годо» и «Конца игры» появится третья пьеса, это, вероятно, снова будет «Безымянный», третья часть романной трилогии. Гамм уже предвосхищает ее тон, сочиняя эпизод за эпизодом роман, изобретая перипетии и выводя на сцену персонажей-фантомов. Поскольку он сам не присутствует здесь, ему, чтобы убить время, остается рассказывать себе истории, управлять марионетками, которые действуют вместо него… Разве что Сэмюел Беккет приготовит нам новые сюрпризы.
РОМАН, САМ СЕБЯ ИЗОБРЕТАЮЩИЙ (1954 г.)
«Я всё думаю и думаю: книга — как это претенциозно в каком-то смысле, но что за необычайное чудо, если она основательно не удалась». Так предупреждает нас о своих амбициях Робер ПенжеП12, и этот честный писатель (не такая уж распространенная разновидность), прилагающий вот уже несколько лет все старания для того, чтобы его книги основательно не удались, остается почти незамеченным — даже специалистами, которых их профессия вынуждает погружаться в ежедневный поток линейных и удавшихся повествований. А между тем эти книги (книги Пенже), как будто бы без конца и без начала, — это, может быть, как раз и есть предсказанные «необычайные чудеса».
Придется попытаться вкратце пересказать если не сюжетные линии (anecdotes) (они завязываются и развязываются на каждой странице среди противоречий, вариантов и опасных скачков, после которых мы реже приземляемся на ноги, чем на голову), то, по крайней мере, движение романа. Его, правда, бывает иногда трудно уловить среди постоянного литературного саботажа, но в конечном счете оно никогда не оказывается ни рискованным, ни условным.
«Маю, или Материал» — этот заголовок уже сам по себе программа. Область, к которой принадлежат персонажи этого романа, — не психология, не социология, даже не символизм и тем более не история и не мораль; они — чистые плоды творчества, обязанные своим возникновением только творческому духу. Их существование — не считая смутного прошлого, сотканного из мечтаний и неуловимых впечатлений, — это всего лишь становление, в котором отсутствует проект и которое подвержено, от фразы к фразе, самым причудливым изменениям, завися от малейшей мысли, прорезающей мозг, от малейшего слова, сказанного в воздух, или от самого беглого подозрения. Они создают себя сами, но вместо того чтобы каждый творил свою собственную реальность, создается целое, словно живая ткань, каждая клетка которой дает отпочковаться от себя другим и ваяет своих соседок. Персонажи непрерывно мастерят друг друга; мир вокруг них — это пока еще только секреция (чуть ли не отбросы) их предположений, лжи и бреда. Конечно, этот способ роста не очень здоров, он напоминает скорее патологическое разрастание, чем развитие пшеничного зерна, неуклонно направленное на формирование колоса. В этих условиях рассказываемая история неизбежно кружится на одном месте, если не оказывается вдруг в тупике — тогда она преспокойно возвращается вспять; а то еще и раздваивается или расщепляется на несколько параллельных рядов, которые незамедлительно влияют один на другой, либо взаимоуничтожаясь, либо сочетаясь в неожиданном синтезе.
Там имеются романист Латтирайль, мадемуазель Лорпайер, также романистка, почтовый служащий Сентюр, не выдающий адресату или подделывающий корреспонденцию, Птичий Помет — испорченная девчонка, с которой вечные истории, Жуан Симон — патрон Маю, сын Зяблик, Джулия и т. д. Уже эти персонажи вызывают сомнения: не сочинены ли некоторые из них другими? Что же говорить о толпе более или менее эпизодических статистов, материализациях мыслей того или иного главного героя. Они появляются и исчезают, преображаются, множатся, пропадают бесследно, создают, в свою очередь, новые фикции — и те вплетаются в интригу и вскоре оборачиваются против действительности, из которой возникли.
Сам Маю — действительно ли он свидетель этой фантасмагории? Или ее бог? Или просто, как все другие, одна из фикций с нелепо-трагической судьбой, тех, которые упорно посещают край между Агапой и Фантуаном53 — это безрассудное предместье реальности? Для начала Маю с трудом выкарабкивается из сна; ему с трудом удается уйти от своих четырнадцати братьев-близнецов; он размышляет о том, что нужно найти какую-нибудь контору, чтобы ходить туда, как делают другие. Маю берет с собой только фотографию, украшавшую стену его комнаты: там изображены винные ягоды, от созерцания которых у него внутри «образуется пустота». Он находит работодателя — Жуана Симона, который пытается вести переписку со своей клиентурой в обход почтового работника Сентюра. Птичий Помет, дочка Жуана Симона, делает вид, что Маю дал ей оплеуху или, наоборот, что не дал, непонятно, или, скорее, что она сама дала ему оплеуху… Спустя несколько страниц повествование необычайно запутывается, и, к несчастью, у нас нет возможности его здесь проанализировать; так что, когда в действие вступают двое романистов и почтовик — которые все трое открыто претендуют на то, что пишут историю, — эта история быстро и весело переходит границы понятного. Отчаявшись, Маю возвращается домой, избавленный наконец, как он думает, от всего этого вороха «рыхлых персонажей». Сто последних страниц книги — это уже только сырой материал, кусочки разлагаемой на составные части действительности, которые оказываются по меньшей мере столь же любопытными, как всё предшествующее, столь же богатыми содержанием и увлекательными: здесь и слова, падающие с неба, не оставляя следов, и дети, говорящие «задом наперед», и кончик уха, шевелящийся возле колонны во время какого-то собрания… Уже невозможно сказать, кто он, Робер Пенже: добросовестный экспериментатор в своей лаборатории или ясновидящий, который злоупотребляет наркотиком. Заключение повествования загадочно: «Вот. Мне нечего больше сказать, но мне остается всё, я выиграл».