Сегодня я все еще сохраняю аппетит к знаниям, особенно когда речь идет об их получении, связанном с нагрузкой для ума и памяти. Одной из привлекательных сторон жизни преподавателя, которую я от времени до времени веду в Америке (в Нью-Йорке или в учебных центрах, устроенных в парках колледжей, разбросанных по штатам, носящим легендарные наименования), на мой взгляд, является то, что сразу же я сам превращаюсь в ученика. Прилежные студенты (мои, как правило, уже «продвинутые»), теоретические беседы с другими профессорами, безмятежность мест, ласковый климат культурных гетто, экстерриториальность (вне народов, вне времени) — все это вновь и вновь побуждает меня погружаться в атмосферу постоянной и жадной готовности к восприятию всего; готовности столь характерной для юности, когда еще впереди все, чему предстоит обучиться. Я делаю открытия, пополняю что имею, усердно читаю и перечитываю, делаю выписки, заказываю в библиотеках фундаментальные труды, для углубленного изучения которых ранее не находилось времени, а может, и смелости.
Я пытаюсь укрепить в сердцах нуждающихся в этом студентов веру в культуру, радость интеллектуальных усилий, уверенность в приоритете духовного, а также — почему бы и нет? — гордое сознание принадлежности к элите. Когда-то мы не стыдились говорить в наших столь скромных учебных заведениях: «Odi profanum vulgus et arceo»19, — и я со всей страстью своей души порицаю проводимые перед «теликом» вялые вечера, равно как достойное баранов поглощение последних машинной вязки бестселлеров или дорогостоящей клюквы, запущенной в зрительские массы — с помощью тяжелой артиллерии СМИ — калифорнийской промышленностью, где малейший гэг весит тонну, не говоря уж о том, во что там превращаются такие дисциплины, как психоанализ, бойскаутская мораль и социальный реализм, полученная от природы тяжеловесность которых опасна сама по себе.
Но и здесь тоже, несмотря ни на что, мне следует принять меры предосторожности. Если прямо и откровенно я скажу, что большая часть фильмов Хичкока и Минелли — всего лишь (более или менее) удачно скроенные стандартные изделия, то мне непременно предложат сделать выбор между моей любовью к провокациям и завистью к успеху, которым они пользуются в журналистских кругах и в широких народных массах.
Итак, я был учеником способным, и учиться мне нравилось. Но — то ли это было наследственным пороком, то ли инфекционным заболеванием, преследующим меня с колыбели, — в своих трудах я постоянно отставал (от этого недуга я, пожалуй, еще не избавился); так что угрызения совести были моим повседневным уделом. Шум, в половине пятого утра производившийся молочником, сгружающим тяжелые бидоны и затем укладывающим дребезжащие пустые емкости на запряженную парой першеронов решетчатую телегу, которая стояла у маслобойни напротив, весьма часто заставал нас с сестрой за лампой — каждый на своем конце двойного письменного стола; этот «молочный сигнал» служил тем рубежом, который мы не могли переступить, даже когда сочинение или перевод с греческого законченными не были.
Задания, представленные с опозданием; уроки, выученные в последний момент (по дороге в лицей) или оставленные на усмотрение Всевышнего (провести пальцем по стволам всех деревьев на бульваре и при этом не наступить на ажурные чугунные решетки — было надежной гарантией от вызова к доске; для этого же было достаточно одного дерева — лучше всего с гладкой корой, — если к нему притронуться всей ладонью и прочитать магическую молитву, которой я иногда пользуюсь и теперь, если хочу отогнать от себя какие-либо страхи); тетради с курсовыми работами (безупречно чистые снаружи и весьма небезупречные внутри), сдача которых всегда задерживалась (а разрыв с календарем постепенно увеличивался на протяжении учебного года), и так далее — все это оказывалось причиной того, что мои успехи не всегда удостаивались учительских похвал.
Когда они, успехи, становились откровенно посредственными, отец заявлял, что следовало бы нас отдать в учение к какому-нибудь ремесленнику, ибо для обретения среднего образования, дорогостоящего и для нас бесполезного, мы не годны. Мама нас защищала и уговаривала мужа дать нам еще один шанс и оставить в школе на очередной год. В конце концов сестра и я сумели благополучно пройти всю школьную дистанцию (в ту пору наиболее престижную) — то есть пройти полный курс латыни, греческого языка и математики — и даже пришли к финишу в числе первых.
Получив право на государственную стипендию в итоге конкурса, считавшегося трудным, я был принят как полупансионер в Бюффонский лицей, не миновав, однако, некой памятной для меня сцены. Я всегда носил очень длинные волосы. В самый последний момент напомнив об этом маме, уже тихо паниковавшей, так как она должна была отвести меня к директору для официального представления, в ответ я услышал, что моей шевелюры никто не заметит, потому что на мне будет шляпа (котелок из шелковистого фетра, подчеркивавший округлость щек и мою миловидность). Сказано — сделано. И вот мы с ней важно восседаем напротив лысого и краснолицего человека, который уставился на меня своими поросячьими глазками, едва мы переступили порог, а мама, пытаясь отвлечь его внимание от нашего опоздания, принялась расхваливать достоинства своего чада.
19
Я презираю невежественную толпу и гоню ее прочь