Кстати, столь же мучительная, приводящая в замешательство проблема встает сегодня перед каждым романистом, эссеистом и философом. Всякое написанное им произведение вскоре окажется под двойным взглядом общества, вернее, не всего общества, а того, что называют «светом». И его самого, и его творчество станут рассматривать с двух точек зрения, смехотворных, ничтожных, но в то же время чрезвычайно важных: с точки зрения наличия фотогеничного, заметного, не искаженного объективом лица и с точки зрения умения говорить перед микрофоном. Для человека, привычного к перу, бумаге, помаркам, подчисткам, тишине и одиночеству, в том, что его постоянно ставят либо у рампы, под слепящим светом прожекторов, либо перед микрофонами, есть нечто возбуждающее и раздражающее. Его раздражает и злит то, что он видит себя уменьшенным до размера фотографии на обложке книги (или кассеты), что он слышит свою болтовню по радио или по телевизору, читает изложение бесед с самим собой в газетах. Ему хочется кричать всем этим любителям-читать-книги-по-диагонали, всем этим рассеянным, невнимательным слушателям-зрителям: «Я обращаюсь к вам через мои произведения, так что не уделяйте слишком много внимания моей бороде, мимике, причудам и каламбурам. Оставьте вашу глупую надежду вдруг увидеть меня более искренним, более интересным, с более яркой индивидуальностью, более правдивым в этих второпях взятых и данных интервью (еще более фальсифицированных, если они воспроизведены в прессе, потому что они ко всему прочему утратили открытость и легкость живого слова), чем вы найдете меня на страницах, созданных медленно, с трудом и великим тщанием». Автор — это существо, у которого нет лица, существо, чей голос может быть услышан только через написанное им, существо, «не находящее своих собственных слов».
Ролан Барт, страдавший гораздо более меня от этой ситуации говорящего животного, выставленного в витрине, от ситуации, которую словно специально зарезервировали для писателей в нашем обществе, как-то обратил мое внимание за несколько лет до кончины, что мне в подобном положении сравнительно повезло: «Ты, по крайней мере, так сказать, поддерживаешь хорошие отношения с твоим первоначальным образом, то есть сам себе не противоречишь, и в этом состоит главное отличие между нами». И это было достаточно верно, и, кстати, именно это значительно облегчило мне многое, когда я с почти мессианским энтузиазмом согласился принять предложение Тома Бишопа: «обращать в свою веру», то есть читать курс лекций для студентов и лиц, уже имеющих ученую степень, для молодых преподавателей его континента. Барт говорил, что, когда он преподавал, он очень остро ощущал некую тревогу, даже угрозу, ибо он не мог переносить переполненных аудиторий, в которых студенты в силу сложившихся обстоятельств оказывались не только по бокам от него, но и почти у него за спиной и могли не только смотреть на него, но и пристально наблюдать за ним в свое удовольствие, и это при том, что он сам их не видел.
Томом ласково называла отца моя мама, хотя его по-настоящему звали не Томасом, а Гастоном. Мне кажется, вернее, я припоминаю, что это ласковое имя произошло при сокращении выражения «cet homme»21. На семейном языке этот термин должен был быстро перейти в состояние имени существительного, обозначающего родовое понятие; так сказать, «Том» делался обозначением определенного типа мужа: сильного, крепкого, надежного, солидного, с виду угловатого, неотесанного, несколько даже грубоватого, трудно управляемого, но такого, на которого можно полностью положиться в любых обстоятельствах. Том Бишоп, человек определенно в гораздо большей степени приобщенный к культуре, чем «образец», обладает теми достоинствами, какие я, по примеру моей матушки, ценю больше прочих качеств как в отце семейства, так и в друге: мне нравится, что я могу всецело ему доверять, как в делах важных и серьезных, так и в мелочах. Когда я выхожу из самолета в аэропорту имени Кеннеди, он всякий раз дает себе труд приехать, чтобы встретить меня, несмотря на пробки на дорогах на Лонг-Айленде, и я могу совершенно успокоиться с того самого мгновения, как его увижу, я могу вновь стать совсем маленьким ребенком, безответственным, несерьезным, ничего не знающим и простодушным. Я не говорю по-английски, не умею водить машину, у меня в кармане нет ни единого доллара, но все это не имеет никакого значения, потому что Том здесь и он сейчас позаботится обо всем. И я приближаюсь к нему почти без багажа, сжимая в руках одну только тряпичную куклу.