— Не беспокойтесь, он всегда так.
— Это не слишком ободряет.
Когда лифт остановился на моем этаже, Марис быстро открыла дверь и поспешила выйти.
— Уф, ну и агрегат — прямиком из «Третьего человека»[26].
Завозившись с ключами у двери в мою квартиру, я понял, что нервничаю больше, чем думал. Но, в конце концов, нашел нужный ключ и повернул его в скважине. Тут же Орландо, как обычно, промяукал из-за двери: «Добро пожаловать домой». Наверное, он стоял прямо за дверью, потому что, когда я толкнул ее, она с легким стуком его ударила.
— Вы всегда так здороваетесь со своим котом?
Услышав чужой голос в своем царстве, Орландо замер и «посмотрел» в сторону Марис. Для кота он был довольно приветливый парень, но не привык к присутствию дома кого-то еще (кроме меня).
— Дайте ему вас обнюхать, и все будет в порядке.
Он подошел и провел поверхностную инспекцию на нюх. С удовлетворением убедившись, что Марис — это не враг и не большая мышь, он начал виться вокруг ее ног.
— Можно погладить его?
— Он это любит.
Марис подняла его и ласково погладила по голове. Орландо не мурлыкал, но я видел по его слепым глазам, что ему приятно. Держа его на руках, Марис прошла в комнату. Я последовал за ней, чувствуя себя агентом по недвижимости, рвущимся заключить сделку. Мне было важно, чтобы ей понравилось мое жилище — и само место, и вещи, которыми я себя окружил. Сев в одно из моих дорогущих кресел, она медленно осмотрелась, разглядывая комнату с этой низкой точки.
— Вы в котором сидите, когда один?
— В том, где сейчас вы.
— Я так и думала. На коже больше морщин. Ле Корбюзье был большой болван. Такие великолепные с виду кресла, а руки положить некуда. Он говорил о необходимости абсолютной простоты в вещах, а проектировал шикарную мебель, которая и правда проста, но совершенно непрактична! И то же самое с его домами.
— Верно! Никогда не знаю, куда деть руки, когда сижу здесь.
Она положила Орландо и встала из кресла.
— Конечно. И к тому же они стоят целое состояние. У вас есть семейные фотографии?
Кивнув, я подошел к письменному столу и вынул большой конверт с фотографиями. Протягивая его Марис, я чувствовал себя не совсем одетым — потому, что там были фотографии Виктории, и где мы с Викторией кривляемся перед объективом, и где я в костюме для фильмов и кинороликов. Кроме морщин на лице, эти снимки были, пожалуй, единственным сохранившимся свидетельством для Марис Йорк о нескольких последних годах моей жизни. Еще был в чулане свитер, купленный во время поездки в Париж с моей бывшей женой, и ложки в кухонном ящике, которые мы вместе выбирали на венском блошином рынке. Но Марис не знала этого. О Виктории и о моем прошлом она знала из моих же рассказов, но те были такими отретушированными и окрашенными моими пристрастиями, тайнами и болью…
— Это Виктория?
— Да.
— Примерно так я ее и представляла. Вы хорошо ее описали.
Она увидела моих родителей, их дом в Атланте, мою сводную сестру Китти на кухне, делающую пирожные «картошка».
— Вы что-нибудь читали о графологии? — Она не отрывала глаз от моего снимка в десятилетнем возрасте, где я был в форме Малой лиги[27]. Я покачал головой. — Самое интересное — что, как утверждают специалисты, по почерку невозможно установить личность, пока не прочитаешь пять страниц рукописного текста. Некоторые крупные компании при поступлении на работу устраивают тест: написать от руки пять страниц. А потом графологу или психологу, чтобы узнать их мнение, передают только пятую страницу. По-моему, то же самое и с фотоальбомами. Нужно просмотреть его весь, прежде чем придешь к какому-то заключению. Вот сейчас я думаю: «Как это получается, что он так мало рассказывает о своей семье? Почему у него лишь две фотографии его сводной сестры?» И все такое. Но я знаю, что нужно просмотреть их все, прежде чем смогу получить ясное представление о вас.
— Хотите выпить?
Наверное, я проговорил это странным голосом, потому что она вскинула на меня глаза.
— Вы сердитесь, Уокер?
Уставившись в пол, я покачал головой.
— Забавно, что в тридцать лет вас смущает случившееся в юности. То, к чему вы уже не имеете отношения, все еще цепляется за вас.
26
27