— Ты еще не решила, что будешь делать?
— Думаю, лучше пока остаться здесь и все обдумать. Понимаешь?
— Я говорил с Уши. Она сказала, что ты можешь оставаться у нее сколько хочешь.
— Очень любезно с ее стороны. Но я хочу поскорее снять себе квартиру. Нет ли у тебя чего на примете?
Николас покачал головой.
— Прямо сейчас нет, но я поспрашиваю. Всегда что-нибудь найдется. А как твои вещи в Мюнхене? Ты собираешься их забрать?
— Да, но не скоро. Люк, если он еще там, будет следить за моим домом. Лучше я подожду несколько недель и приеду как-нибудь среди ночи на грузовике. Может быть, попрошу твоего друга Голдстара проводить меня.
Она встала, чтобы пойти в туалет, и, проходя, коснулась плеча Николаса. Когда она ушла, он ткнул в мою сторону вилкой и скосил глаза.
— Давай, выкладывай все.
— Она великолепна.
— Успокоилась? В порядке?
— Думаю, да. Услышав, что Люк появился здесь, она, конечно, понервничала, но в общем она в порядке.
— Ты должен позаботиться о ней, Уокер. Обещай, что сделаешь это.
— Это не трудно. Я давно уже не чувствовал себя с женщиной так хорошо. Это действительно счастливый день.
— Я заметил! Когда я вошел, вы выглядели как, птички в мультике Уолта Диснея. Знаешь, где они сдвинули головки и вылетают тысячи красных сердечек… Она рассказывала тебе о городах, которые строит? Это потрясающе. Ты не видел ничего подобного. Кто-то из Голливуда увидел в Гамбурге ее выставку и попросил спроектировать целый космический город для «Звездных войн».
— Правда? Который? Она ничего мне не рассказывала.
— Потому что не согласилась! Ей предложили денег, на которые можно жить целый год, но она заявила, что эти фильмы — тупые.
— Кто тупые?
Мы оба не заметили, как Марис вернулась.
— Я рассказывал Уокеру, почему ты не сделала город для «Звездных войн».
— Почему? Потому что они ужасно изобразили науку и космос. Ненавижу такую пропаганду! Вся идея их фильма — пусть наука творит что угодно, и вскоре мы будем счастливо гоняться на собственных ракетах. И все будут носить розовые костюмы из алюминиевой фольги. Разве не чудесно? Не думаю, что дети должны радоваться таким костюмам, или лазерным пушкам, или ошеломляющим ружьям. И мне кажется, наука сама не знает, какой ужас устроила в наши дни. Это меня пугает.
— Привет, Николас, старая задница!
К нему размашистой походкой подошла блондинка лет сорока с хвостиком, разряженная в шедевры десяти разных дизайнеров. Ее взгляд излучал киловаттную злобу и обиду, будто Николас что-то ей задолжал. Он посмотрел на нее и мужественно улыбнулся.
— Servus [32], Эвелин. Как поживаешь?
— Не очень, Николас. Можно тебя на минутку, поговорить?
Он встал и пошел с ней к выходу из ресторана. Я посмотрел на Марис, как она это воспринимает. Проводив их взглядом, она тихо проговорила:
— Должно быть, в городе многие женщины злятся на Николаса. У него дурная привычка позволять женщинам влюбиться, а потом забывать о них.
— Тебя это беспокоит?
— Когда я романтически любила его, это разрывало мне сердце. Теперь же мне грустно за него. Он так хочет, чтобы все его любили.
— И что же в этом плохого? Я тоже хочу, чтобы люди меня любили.
Она склонилась над столом и тронула меня за руку.
— Это не то же самое, и ты это знаешь. Мы всегда пытаемся как-то разобраться со своей одинокостью. Завоевывать любовь окружающих — это для Николаса его способ разбираться. И все бы ничего, если бы он не отшвыривал ее, завоевав.
— Что ты имеешь в виду, говоря «разобраться со своей одинокостью»?
— Все говорят: «Я не так счастлив, как хотелось бы, потому-то или потому-то. Вот если я справлюсь с этим, мне будет хорошо». А Николас думает, что его недостаточно любили. И потому его цель — заставлять интересных ему людей любить его, и он верит, что тогда ему будет не так страшно и одиноко ложиться спать и смотреть в темноту. И вот он завоевывает их любовь, но этого всегда оказывается мало. Всегда. Это озадачивает его, но он по-прежнему думает, что на правильном пути, и продолжает в том же духе… Разве ты сам не разбирался со своей одинокостью, Уокер?