Мы выпивали около бассейна рядом с домом, который он снял в Лорел-каньоне. Марис потихоньку плавала по кругу, а мы оба смотрели на нее и загорали. На ней был черный купальник, и с откинутыми назад волосами, блестевшими на фоне голубого бассейна, Марис казалась движущимся восклицательным знаком.
— Там, на холмах, койоты. Сосед сказал, что когда в каньоне случился пожар, он видел, как целое их семейство бежало от огня. Койоты, а может быть, даже волки.
— Это вроде нашего морского чудовища. Кто бы подумал, что в солнечный день в Малибу поверх солнцезащитных очков, с бутылкой кока-колы в руке увидишь в прибое что-то «настоящее». Годзилла на пляже! Звучит как название для фильма Роджера Кормана.[74]
Марис слушала, держась за край бассейна. Ее ноги слегка шевелились в воде. Тишина второй половины дня. В воздухе пахло хлором, мимозой и лимонами. Рядом зазвонил телефон. Вебер со стоном встал, чтобы ответить. Я посмотрел на Марис, и она послала мне воздушный поцелуй.
— Филипп! Как ты там? Когда возвращаешься? Конечно, я дома. Конечно, приезжай сейчас. Тут кое-кто, кто тебе понравится. Приезжай когда хочешь. Хорошо. До скорого. Рад твоему возвращению, старый таракан!
Он с улыбкой дал отбой.
— Слышал когда-нибудь о Филиппе Стрейхорне?
— Нет.
— И никто не слышал, но все знают, кто это. Кровавик.
— Кровавик! Из «Полуночи»? Это самый страшный ужастик, какой я только видел. «Полночь». «Снова полночь». «Полночь всегда наступает»… Сколько они уже сняли?
— Три. Он неплохо поднялся, играя Кровавика в каждом. Мы жили в одной комнате в Гарварде и вместе начинали в кинематографе.
— Ты снял «Дыша тобой», а он — «Полночь»? Есть некоторая разница.
⠀⠀ ⠀⠀
Через полчаса во дворик вошел неприметный с виду лысеющий мужчина с открытой, располагающей улыбкой и сзади обхватил Вебера. Вдвоем они закружились, как в танце, забыв о нас.
Когда они оторвались друг от друга, Стрейхорн, широко улыбаясь, подошел к нам и протянул руку:
— Вы Уокер Истерлинг. Я видел фильмы с вашим участием.
— Вы шутите.
Он с ходу назвал четыре давнишних совершенно провальных фильма, где я играл, и сказал, что они были «потрясающими».
Он часто использовал это слово, но так, что я ему верил. Филип Стрейхорн был одним из тех людей, кто как будто бы знает обо всем (и обо всех) и любит поговорить об этом. Этакий всезнайка, но не зазнайка. Он говорил так напористо, с таким воодушевлением, что мгновенно заражал вас своим энтузиазмом и интересом к предмету, о чем бы ни шла речь.
Как он оказался одним из самых знаменитых голливудских злодеев, само по себе интересно. Оставшись без актерской работы и без гроша, он написал сценарий первой «Полуночи» и продал его с условием, что ему дадут важную роль, если фильм когда-нибудь пойдет в производство. Фильм обошелся в четыреста тысяч долларов, а принес семнадцать миллионов. В тот день, когда мы встретились, Филипп только что вернулся из Югославии, где они недавно закончили съемку очередного продолжения. Мне хотелось узнать, почему, с его точки зрения, эти фильмы имели такой успех. Филипп улыбнулся и произнес одно слово:
— Босх.
— Что вы хотите этим сказать?
— Когда я писал первую «Полночь», то поставил перед собой альбом с картинами Босха и все время смотрел на них. Нигде не найдете чудовищ страшнее. Кровавик — это помесь нескольких его персонажей. Трудно было лишь представить, на что эти чудовища будут похожи, попади они в нашу жизнь. Люди ходят в кино для развлечения. А лучшее развлечение в мире — великое искусство. Хотите напутаться? Рассмотрите под лупой «Сад земных наслаждений», и кошмары вам обеспечены. Только не говорите это обывателю, который заходит в кино, гуляя в торговом квартале субботним вечером. Если он узнает, откуда взялся Кровавик, то выйдет из зала и потребует назад деньги. Все мои «Полуночи» — это Босх плюс много воплей и резни. Это не искусство, но они выросли из искусства… А вы расскажите мне про морского змея. Для этого я и приехал.
Вебер принес ему бокал имбирного эля (Филипп не пил крепкого), и вдвоем мы дали ему по возможности полное описание. Потом мы вошли в дом и посмотрели на видео то, что снял Джордж Ламберт. Филипп взял со стола лист бумаги и карандаш и начал рисовать. Через какое-то время он уже не смотрел на экран.
Его захватило рисование. Даже в мерцающем свете телевизора нарисованная им фигура казалась знакомой.
74