— И ничто в вашем сне?..
— Насколько я помню, ничего.
И только через три дня, когда мы летели обратно в Вену, мне вспомнилось окончание сна: как мой отец взорвал «сладкого человека» и маленький белый череп, когда они стали представлять угрозу. Почему я не вспомнил это, когда Стрейхорн стоял прямо передо мной, ожидая сведений, которые могли бы спасти Венаска? Почему я не вспомнил это тогда?
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Я вернулся домой в три часа ночи, но в комнате горел свет. Марис еще не ложилась и читала сборник своего любимого поэта — Дианы Вакоски[92]. Она оторвалась от книги, а потом с улыбкой зачитала:
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
— Привет, мой мерзавец. Как здоровье? Как дорога? Что с Венаском?
— Уже второй раз за ночь я слышу стихи. Сегодня все еще вторник? О господи, он продолжался сто часов! Венаск в коме. Худо. Стрейхорн и Гарри Радклифф с ним в больнице.
— Это ты про моего Гарри Радклиффа, архитектора? Ого!
— Помнишь, я говорил тебе, что он тоже учился у Венаска? Они с Филиппом приехали в больницу и прозрачно намекнули, чтобы я не путался под ногами. Ну я и уехал. Заодно отогнал назад машину Венаска. Ну и ночка, Марис! Ну и денек! Ты как-то раз сказала: «Этот день утомит тебя на всю оставшуюся жизнь», — так вот это именно он. Ничего мне больше так не хотелось, как добраться домой, к тебе… Эй, а как это вышло, что ты не у своего брата? Я так обрадовался, увидев тебя, что забыл: ты же должна быть там.
Она поцеловала меня в щеку.
— Я чувствовала, что ты сегодня вернешься. И к тому же мне не нравится парень, с которым живет Инграм. Ты заметил, что Лос-Анджелес — это город футболок? Все заявляют о себе надписью на футболке. Так у инграмовского приятеля написано: «Хотел бы с тобой спать, но обедаю с моим агентом». Расскажи мне, что случилось. Ничего не упусти.
— Ты не возражаешь, если я сделаю это утром? Я действительно еле держусь на ногах.
Она встала и потянула меня за собой.
— Конечно. Извини. Пошли, ляжем. Могу я что-нибудь сделать? Приготовить поесть? Растереть тебе спину?
— Нет, спасибо. Знаешь, что Венаск сказал Стрейхорну? Что во мне «необыкновенная магия», цитирую дословно. Он думает, что морское чудовище появилось из-за меня. — Я снова сел. — Что, ты думаешь, он имел в виду?
— То, что сказал. Ты пошел к нему из-за всех этих странностей вокруг тебя. Он чувствовал или знал, откуда они берутся, и потому хотел поработать с тобой. И потому-то так ужасно все случившееся. Я думала о тебе и Венаске все время после твоего отъезда, и знаешь что? Я уверена: обещание научить летать было всего лишь метафорой. Может быть, он и в самом деле собирался научить тебя летать — но сомневаюсь. Ведь он никогда не говорил тебе, что кого-то еще научил этому? А другие, например Филипп и Гарри Радклифф, научились обычным вещам — плавать и играть на музыкальном инструменте. Только тебе предназначалось летать, Уокер. Научить этому человека — не самое простое дело на свете. Я почему-то уверена, что это была метафора чего-то иного. Не спрашивай чего.
— Но ведь это твой брат первым сказал, что Венаск учит людей летать.
— Знаю. Сегодня я говорила об этом с Инграмом и обнаружила кое-что интересное: все ходившие к Венаску возвращались, чувствуя себя лучше или исцелившись. Но, по словам брата, летать никто из его знакомых в действительности не учился. Люди шли к нему, потому что он это рекламировал, — но до этого ни разу не доходило. Ты бы стал первым.
— Интересно. Похоже, ты права.
Но как только я сказал это, в голове у меня возникла картина из сна, приснившегося мне в ту ночь у Венаска: дети, вылетающие через окно каменного здания школы на юге Франции, сорок лет назад.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Почти в тот самый момент, когда Марис сказала, что согласна выйти за меня замуж, самолет накренился на один бок и начал выполнять вираж. Мы озадаченно переглянулись: а? Что такое?
— Не люблю, когда самолет делает виражи, Уокер.
— Может быть, пилот тебя услышал и делает для нас мертвую петлю.
Она закрыла глаза и сжала губы.
— Милая, не волнуйся.
— Я перестану волноваться, когда снова ступлю на землю. Почему это крыло под нами? Что происходит?
— Не знаю.
92