Я повернулся и двинулся было обратно, к своей машине.
— Нет, это ж надо…
— Извините? — Я взглянул на него.
— Ну, то есть, я ведь здесь вроде как за главного… Вот я и подумал, каково это, умереть в какой-то автомойке — особенно если ты человек известный! Представляете некролог: «Грэм Гибсон, известный актер, в четверг был найден мертвым в „Эйфелевой бане“. Скорее всего, смерть явилась результатом обширного инфаркта миокарда». — Он взглянул на меня и криво усмехнулся. — Замыт до смерти.
— О, как я вас понимаю…
Тот еще ответ… «Многозначительный» такой. Кто-то спит и видит собственное имя на обложках журналов, кто-то грезит о бронзовых дощечках на стенах зданий. Я тоже поначалу грезил о том же, но только до тех пор, пока это не произошло со мной на самом деле. После чего я начал прикидывать, как будет выглядеть мой некролог. Где-то я читал, что журналист, сочиняющий некрологи для «Нью-Йорк Тайме», пишет их заранее, еще до того как человек умрет (разумеется, это касается только известных людей), а потом, когда знаменитость даст дуба, лишь доводит уже готовые материалы до ума, вставляя мелкие подробности. В общем-то, подобная метода вполне понятна и, с моей точки зрения, совершенно логична — разве что немного коробит момент «доведения до ума». Допустим, ты прожил долгую, замечательную жизнь, многого достиг и пользовался заслуженной известностью. И что потом? А потом, если ты по несчастливому стечению обстоятельств приказываешь долго жить, подавившись пробкой от бутылки, или случайно подставляешь голову под обломившийся сук, который отправляет тебя в вечный нокаут, то можешь считать, что свой жизненный путь ты завершил как полный идиот. Но ведь Теннеси Уильямс[8] действительно подавился пробкой, а Одэна фон Хорвата[9] и впрямь зашибло упавшей веткой. Правда, об этом Одэне я не знаю почти ничего, кроме того, что он был писателем и умер именно так: гулял себе по Парижу, гулял и вдруг — хлоп сук на голову. И что будут говорить потом? А говорить потом будут нечто вроде: «Да я об этом Гарри Радклиффе почти ничего и не знаю. Помню только, он вроде архитектор и умер от инфаркта в какой-то там автомойке». Да ладно бы автомойка приличная была — но «Эйфелева баня»!..
Возвращаясь к машине, я напомнил себе, как бездарно провел последние годы своей жизни. Так что, если бы это я дал дуба в той коричневой тачке, вся моя жизнь выглядела бы довольно бессмысленной.
— Что там такое? — Водитель следующей за мной машины наконец соизволил вылезти наружу.
— Ничего особенного. Одного типа хватил инфаркт, и он умер.
— Здесь! — Парень недоверчиво покачал головой и улыбнулся.
Но я-то знал, о чем он думает, а потому впал в еще большее уныние: Боже мой, это ведь действительно смешно. Расскажи вы кому-нибудь, что сегодня, мол, были на автомойке и во время последнего ополаскивания один из клиентов умер, — вряд ли ваш собеседник удержится от улыбки. И улыбнется он точно так же, как этот парень. А потом начнется одна из полушутливых-полуопасливых застольных дискуссий по поводу сравнительных достоинств и недостатков того или иного способа протянуть ноги.
Как, бывало, говаривал Венаск[10], все мы в глубине души сознаем собственную ущербность, а поэтому тратим чересчур много усилий на то, чтобы сей факт скрыть или доказать обратное — причем, притворяемся-то, в основном, перед самими собой. «Но затем, оказавшись на смертном одре, — обычно продолжал Венаск, — человек вдруг остро осознает, что может закончить свои дни еще глупее, чем жил. Причем, покойнику-то уже все равно, он-то своих похорон точно не увидит, но нет, нам даже после смерти хочется выглядеть как можно лучше, А иначе, разве пользовались бы такой популярностью дорогостоящие гробы и пышные похороны? Это лишь результат того, что мы, даже лежа в могиле, тщимся произвести впечатление на окружающих».
⠀⠀ ⠀⠀
Через пять минут, остановившись перед светофором на бульваре Сансет, я бросил взгляд налево, и как вы думаете, кого я узрел за рулем соседней машины? Ну конечно же, Маркуса Гебенстрайта собственной персоной!
Этот архитектурный критик, подвизающийся в журнале «Эл-Эй-Ай», был моим злейшим, самым давним врагом. Он один написал о моих проектах больше гадостей, чем все остальные критики вместе взятые. Чем более знаменит я становился, тем сильнее его душила злоба и тем яростнее он брызгал во все стороны своей ядовитой слюной.
— Маркус!
Он медленно повернул голову и бросил на меня взгляд, исполненный истинно арийского высокомерия. Однако, когда наконец до него дошло, кто возник перед его светлыми очами, презрительное выражение лица мгновенно сменилось гримасой жгучей ненависти.
8
Теннеси Уильямс (1911–1983) — знаменитый американский драматург, автор пьес «Стеклянный зверинец» (1944), «Трамвай „Желание“ (1947), „Татуированная роза“ (1951), „Кошка на раскаленной крыше“ (1955), „Сладкоголосая птица юности“ (1956), „Ночь игуаны“ (1959) и др., романа „Римская весна миссис Стоун“ (1950), нескольких сборников рассказов и стихов. Длительное время страдал от лекарственной зависимости, особенно в последние годы жизни; „Воспоминания“ (1975) демонстрируют преобладающие мотивы вины, гнева, поражения, также свойственные персонажам Уильямса.
9
Одэн фон Хорват (1901–1938) — венгерский писатель и драматург, едва ли не наиболее многообещающий немецкоязычный драматург тридцатых годов и один из первых антифашистских авторов Германии. Настоящее имя — Эдмунд Йозеф фон Хорват (Одэн — детское прозвище). Сын венгерского дипломата; учился в Будапеште, Вене, Мюнхене, прежде чем окончательно поселиться в Германии. Основные произведения: пьесы «Итальянская ночь» (1930), «Сказки венского леса» (1930), «Развод Фигаро» (1933), «Последний день» (1936); роман «Молодежь без Бога» (1937). После прихода Гитлера к власти уехал в Австрию, которую покинул в 1938 г., когда туда были введены немецкие войска. Погиб в Париже — действительно от удара ветки, обломившейся на Енисейских полях во время грозы.
10
Венаск — происхождение этого имени долгое время составляло для читателей мучительную загадку, пока в одном из интервью Кэрролл наконец не сжалился: это название «замечательного» (по его выражению) городка на юге Франции, где он провел несколько месяцев в начале восьмидесятых годов и где писал роман «Голос нашей тени» (1983). К слову сказать, Венаск может похвастать баптистерием эпохи Меровингов — одним из немногих сохранившихся во Франции архитектурных памятников этой франкской династии V–VIII вв.