— Не волнуйтесь, я почти закончил. Если вы в растерянности, попробуйте подумать об этом так: отец хочет, чтобы ребенок научился играть на скрипке, поэтому идет и покупает ему самую лучшую, Страдивари. Но, не понимая ценности старинной скрипки, ребенок ужасно с ней обращается. Колотит ею по чему попало, бросает ее на полу и вообще где угодно. Отец знает, что ребенок очень способный и может научиться прекрасно играть, но однажды вдруг застает его за тем, что тот ковыряется скрипкой в земле. Это конец. Скрипку отбирают, а мальчишке говорят, что, если он хочет научиться играть на скрипке, он должен либо купить ее сам, либо сделать своими руками.
А теперь идет самая лучшая, самая обнадеживающая часть. Вместо того, чтобы продать Страдивари, отец просто прячет ее. Через некоторое время ребенку начинает не хватать скрипки, поэтому он действительно делает ее сам. Очень плохую, грубую, но играть на ней можно. Он занимается все больше и больше до тех пор, пока вдруг не замечает на столе ту, дорогую. Когда он спрашивает, откуда она взялась, отец отвечает, что взял ее на один вечер. Ребенок давно не видел ее и поддается на ложь. Он берет красавицу-скрипку, играет и наконец видит разницу между ней и той, самодельной.
— И папочка снова отдает ему Страдивари, и с тех пор они зажили счастливо?
— Ошибаетесь, Радклифф, Сильно ошибаетесь. Папочка позволяет ему поиграть только один вечер, а назавтра снова прячет ее. Ребенок играет все лучше и лучше, воспоминания об игре на чудесной скрипке приходят все чаще и чаще до тех пор, пока ему не перестает нравиться собственная скрипка и он уже не просто хочет, а нуждается в более хорошем инструменте. Страдивари периодически вынимается из шкафа и ненадолго дается ему, но всегда убирается обратно. Но это лишь усиливает его голод и желание играть и иметь отличную скрипку…
И на полпути земного бытия ребенок вырастает в гениального скрипача и скрипичного мастера.
— Отец так никогда и не отдал ему Страдивари?
— Нет, но он знает, что сын развил в себе достаточный потенциал, чтобы сделать скрипку не хуже Страдивари.
Я вытащил платок и высморкался.
— Вы хотите сказать, что Бог разрешает нам снова построить Башню, да?
— Да, но до сих пор этого никто так и не сумел. Подходили довольно близко, но недостаточно близко.
— Но где? Где пытались снова построить Башню?
— Люди не знали, что строят, хотя и пытались. Пирамиды, Шартрский собор, Гонконгский банк…
— Гонконгский банк? Вы имеете в виду, что, построив эту свою дымовую трубу стоимостью в миллиард долларов, Норман Фостер[77] почти воссоздал Вавилонскую башню? Вы должно быть шутите. А как же тогда насчет моей работы? Я хоть раз был к этому близок?
— Нет, но на сей раз это возможно. Когда музей будет закончен, вполне вероятно, что вам это удастся. Все признаки в наличии.
— А что такое Язык Предметов?
— Этого я вам сказать не могу.
Мы стояли и слушали тишину. Она была не то чтобы оглушительной, но довольно плотной.
— И все же я никак не могу понять, почему именно я. Ведь кругом полным-полно других противных, но талантливых архитекторов.
— В основном по двум причинам. Вы потомок Нимрода, царя Сеннаара, где начали строить первую Башню и «сей начал быть силен на земле». А еще он построил Ниневию в Ассирии. Только его потомкам разрешено пытаться строить Башню.
Будучи под впечатлением того, что я оказался пра-пра-пра… царя Нимрода, я не мог не спросить о второй причине. И то, что я услышал от своего Надзирателя, заставило меня онеметь.
— Вторая причина — это то, что вы любите Бога, Радклифф. Всю свою непутевую жизнь вы ковыляли к Нему.
⠀⠀ ⠀⠀
Вторая, третья и четвертая смерти показались бессмысленными всем, кроме нас с Хазенхюттлем. Однако, был в них смысл или нет, они вызвали все нарастающий ропот недовольства, особенно с тех пор, как местный зоолог обнаружил мертвую крысу, оказавшуюся не обычной крысой, а сильвиной — грызуном, который вымер еще пятьдесят тысяч лет назад. На нас, подобно очкастой саранче с блокнотами, обрушились люди из газет, Гринписа, музеев естественной истории, журнала «Нешнл Джиографик». Почему же такое внимание привлек мертвый зверек в десять дюймов длиной? Да потому, что, когда его нашли, он был еще жив, хотя предположительно вымер еще во времена гибели Атлантиды. Когда рабочий принес сильвину в офис и сказал, что нашел ее у штабеля досок, где несколько недель назад мы с Хазенхюттлем беседовали о Башне, зверек показался мне похожим на смесь крысы с порыжевшим на солнце ботинком. Я почти не обратил на него внимания, только спросил парня, зачем ему больная крыса. Он сказал, что с детства любит ухаживать за больными животными. Занятый своими делами, я не упомянул об этом ни Хазенхюттлю, ни Палму. Но именно Мортон через четыре дня явился ко мне очень возбужденный и рассказал об открытии зоолога. Не будучи большим поклонником флоры и фауны, я нашел это довольно интересным, но уж никак не новостью десятилетия. Мне редко доводилось видеть Мортона столь взволнованным, и это его волнение показалось мне куда более — занятным, чем какая-то Крыса из Незапамятных Времен. Мой обычно такой спокойный друг никак не мог смириться с тем, что, когда крысу нашли, она была еще жива. Правда потом она сдохла, но все же некоторое время пожила в двадцатом столетии.
77
Норман Фостер (р. 1935) — наиболее известный из современных английских архитекторов, лидер стиля «хай-тек» семидесятых-восьмидесятых. В 1993 г. удостоен ежегодной золотой медали Американского института архитекторов — высочайшей награды в архитектуре США, которая присуждается за пожизненные заслуги и впервые с 1966 г. досталась не североамериканскому архитектору. Спроектированная Фостером контора компании «Уиллис Фабер» (Ипсуич, 1975) с плавно изогнутым фасадом из темного зеркального стекла стала первым в Великобритании зданием послевоенной постройки, поставленным на государственный учет как памятник архитектуры. Фостер увлекается планеризмом и авиацией (в 1953–1955 гг. служил в британских ВВС) и предпочитает авиационные технологии традиционным строительным. Наиболее известное его сооружение — башня Гонконгско-шанхайской банковской корпорации (Гонконг, 1979–1985); также выстроил Третий Лондонский аэропорт (Станстед, Эссекс, 1981–1991), медиатеку в Ниме (1984–1992); расположена напротив римского храма I в. н. э. и составляет с ним единый ансамбль), «Сенчури-тауэр» в Токио (1987–1991), телевышку в Барселоне (1988–1991), станции метрополитена в Бильбао (1988–1993), здание юридического факультета в Кембридже (1990). В мае 2000 г. прогремел на весь мир, когда построенный им в Лондоне пешеходный мост, соединяющий классическое собрание живописи и музей современного искусства (первый новый мост через Темзу с начала XX века), не выдержал наплыва публики, значительно превысившего расчетную нагрузку, стал угрожающе вибрировать и был в первый же день закрыт.