Священник поднял потир и облатку. Наступила благоговейная тишина.
Жанна снова подумала о Матье и расплакалась, потом решила, что так она выглядит, словно кающаяся грешница, и взяла себя в руки.
Суконщица стояла подле нее на коленях со склоненной головой. Услышав всхлипывания, она обернулась и накрыла своей морщинистой рукой ладонь Жанны.
– Мои родители… – пролепетала та.
Суконщица кивнула. Какой-то монашек с чашей принялся обходить верующих. Вспомнив предостережение соседки, Жанна опустила в нее один соль. Чаша была полна до краев. Не меньше сотни монет, решила Жанна, верных тридцать или даже сорок ливров.
Она подняла глаза и взглянула на статуи святых у последних колонн нефа перед трансептом.[15] А что, если они есть на самом деле и вместе с другими святыми позаботятся о душах Матье и Жозефины Пэрриш? В самом деле, что помешало бы им вознестись прямо на небо? Жанна не помнила за родителями ни единого греха.
Раздался звук колокольчика, звавшего прихожан к причастию. Немногие, и среди них Жанна, остались сидеть на скамьях. Последний раз в Ла-Кудрэ она вместе со всеми причащалась на Пасху. Она и тогда не понимала, как хлеб может быть телом Христовым. Это казалось ей неприличным.
Набожные прихожане вернулись на свои места и преклонили колени. Жанна думала: Франсуа или Бартелеми?
Отец Мартино спрятал облатки в дарохранительницу и повернулся к молящимся. Служка стал убирать вино, а священник взошел на кафедру и стал объяснять прочитанный им ранее отрывок из Евангелия. Голос его отдавался эхом под сводами храма. Отец Мартино снова сказал о драгоценном мире и принялся восхвалять женщину, которая по зову сердца проявила такую щедрость. Для вящей убедительности он напомнил, что Церковь – это тело Христово и, принося ей дары, добрые христиане уподобляются щедрой грешнице. Отец Мартино обводил внимательным взглядом паству, и Жанна вспомнила, что он выразил надежду увидеть ее на мессе. Она подняла голову, и священник заметил ее.
Интересно, откуда у грешницы было в нужный момент столько мира? А может, она пошла и купила его?
Жанна почти не слушала песнопения, сопровождавшие окончание мессы. Ее внимание привлекли две фигуры за колоннадой справа от нее. Это были женщины с развязной походкой, на головах которых красовались необычные рогатые шляпы, прикрытые расшитыми золотом вуалями. Мужчины, как по команде, повернули к ним головы.
– Непотребные девки! – проворчала суконщица.
Какая-то матрона встала со своего места, чтобы выпроводить незнакомок через ведущую на кладбище боковую дверь. Те пытались воспротивиться, но добродетель восторжествовала, и женщина вернулась, злобно сверкая глазами. Как же, у этих грешниц уж точно не было при себе драгоценного мира!
Отец Мартино не обратил внимания на эту сцену, ибо в тот момент как раз спускался с кафедры. Он вернулся к алтарю и завершил богослужение словами Ite missa est.[16] Прихожане встали и, подобрав свои одежды, направились к выходу. Церковный сторож начал тушить свечи. Жанна незаметно вытащила из сумки пять ливров и держала их наготове. Отец Мартино стоял у дверей и вглядывался в уходящих. Когда Жанна поравнялась с ним, священник спросил, отчего это он не видел ее у причастия. Жанна отговорилась тем, что ей вдруг стало дурно.
– Причастие облегчило бы ваши страдания, дитя мое, завтра утром вы примете его из моих рук. Приходите в девятом часу.
– Вот мой дар церкви, – пробормотала Жанна, вкладывая в руку отца Мартино пять ливров.
Священник принял деньги, быстро пересчитал их и без особой радости кивнул. Конечно же он ждал большего.
Оказавшись снаружи, Жанна поискала взглядом госпожу Контривель, но той не оказалось поблизости. Девушка в одиночестве вернулась в лавку. Две мысли терзали ее: о завтрашнем причастии и о том, как она станет управляться с делами, когда окажется на сносях.
Единственное, что утешало, это вечерний визит Франсуа.
Спокойствие не приходило, и душой Жанны прочно завладела причудливая и беспорядочная смесь земных забот и помыслов о небе. Она не знала, на что решиться. Слишком много довелось испытать безыскусному сердцу крестьянской девочки после расставания с родными местами, полной мерой познать тоску, соблазн и причудливые повороты судьбы. Вдобавок ко всему еще и эта новая жизнь, созревавшая в ней. Она чувствовала усталость и даже думать не могла о завтрашнем причастии, одна мысль о котором приводила ее в ужас.
Как и накануне, Франсуа явился с розой в руке. Он посмотрел на девушку и спросил:
– Отчего ты такая грустная?
Жанна не знала, что ответить, не знала, откуда эта тоска, переполнявшая ее сердце и сквозившая во взгляде. Она поставила вторую розу к первой.
Франсуа быстро повторил с Жанной выученное накануне и перешел к новым объяснением. Когда он упомянул слово «звезда», Жанна вспомнила об Исааке Штерне и разрыдалась.
– Жанна! – воскликнул взволнованный Франсуа. – Ты и правда не хочешь мне объяснить, в чем дело?
Она помотала головой и вытерла рукавом слезы. Вид у Франсуа был потрясенный. Жанна выбежала, чтобы умыть лицо и насухо вытереться.
– Чем я могу тебе помочь? – спросил Франсуа, когда Жанна снова уселась за стол.
– Будь со мной.
Впервые она дала понять, что Франсуа занимает какое-то место в ее жизни.
Они вернулись к занятиям. Франсуа объявил, что на очереди у них грамматика и искусство строить фразы, дабы точнее выразить свою мысль.
– А разве это не происходит само собой? – спросила Жанна.
– Происходит. Именно поэтому большинство людей говорят так коряво.
– И я тоже?
– Ты говоришь на удивление складно для крестьянки, каковой ты себя называешь. Но знание правил тебе не повредит.
– Отчего это мы должны писать по правилам, если, к примеру, говорим как хотим?
Франсуа переварил эту мысль и расхохотался.
– Я что, сказала какую-то глупость?
– Нет, совсем напротив. Просто все, что ложится на бумагу, должно быть написано правильно. Бумаге суждена долгая жизнь. На латыни говорится scripta manent.[17]
– Я и латынь должна буду выучить?
– Если когда-нибудь захочешь читать ученые книги, я научу тебя самому главному.
– А среди ученых людей есть женщины?
– Нет, – ответил Франсуа с улыбкой. – Университет полагает, что им не нужны знания, ибо женщины подвержены дьявольским соблазнам и могут употребить ученость во зло.
– И это правда? – нахмурилась Жанна.
Франсуа от души рассмеялся.
– Не думаю, что мужчины в этом смысле благонадежней женщин, – сказал он наконец.
Франсуа открыл чернильницу и подал Жанне перо. Потом он стал диктовать ей строки, которые знал наизусть:
Ты дал мне щит спасения Твоего, и десница Твоя поддерживает меня, и милость Твоя возвеличивает меня. Ты расширяешь шаг мой подо мною, и не колеблются ноги мои.[18]
Закончив, он взял бумагу, прочел написанное и исправил ошибки.
– Красиво, – сказала Жанна. – Это кто сочинил?
– Давид.
Жанне ничего не говорило это имя, и Франсуа объяснил:
– Жил когда-то давно такой еврейский царь.
– А как ты узнал эти стихи?
– Они есть в Библии.
– В Библии есть сочинения евреев?
Франсуа снова не смог сдержать смех.
– Да там только они и есть!
– Если всю Библию написали евреи, отчего мы тогда их не любим?
– Потому, что они смышленей нас, – сказал, смеясь, Франсуа.
Жанна снова вспомнила Исаака.
– Пошли за твоим заработком, – сказала она.
Они спустились вниз, и Франсуа спросил:
– Ты хочешь, чтобы я остался с тобой?
– Не сегодня, – ответила Жанна.
Она едва не согласилась, но эта завтрашняя исповедь…
– Жанна, если я тебе понадоблюсь днем, пошли твоего мальчугана в гостиницу «Красная дверь», это недалеко от улицы Сорбонны. Пусть спросит Франсуа де Монкорбье.