Итак, кречет с коготком в тесте – это Бартелеми. Шум и гвалт развеселили Жанну. Народ насмехался над ним. Бартелеми со смущенным видом присоединился к Жанне. Балаган продолжался почти до полуночи, пока городская стража не положила конец забаве. Так народ брал свое у сеньоров. Люди давали понять, что от их взгляда не ускользает даже отпразднованная в узком кругу свадьба. У них в запасе всегда были песни.
На золотых крыльях пролетел август. Виноград налился соком, буйно цвели глицинии, клематисы и пассифлоры. Потяжелели колосья ржи, пшеницы и ячменя. Закраснели на деревьях яблоки.
В чреве Жанны созревало дитя.
Я перестала быть самой собой, думала иногда Жанна. Я живу для него. Только для него. Как дерево для плода. Мысль о том, что в ней существует иная жизнь, погружала Жанну в раздумья. Она и ее ребенок не принадлежали миру людей.
Время от времени она возвращалась в лавку на улице Галанд, где ее окружали заботой и почтением. Казалось, что Жанна попала в сверкающую паутину. Теперь ее вполголоса называли не просто пирожницей, а Великой пирожницей или Королевской пирожницей. Теперь Жанна месила тесто лишь для того, чтобы вспомнить о прошлом.
Всякий раз она заходила повидать Донки, единственного, кому не было дела до ее нового имени.
– Ты помнишь Бук-де-Шен, Донки? – говорила Жанна, поглаживая морду ослика.
Когда Бартелеми не оставался на ужин у коннетабля де Ришмона и не был в отъезде, супруги садились за стол вместе. Бартелеми бывал в Гиени, Нормандии, других провинциях. Он формировал военные отряды, следил за отливкой пушек, которые, по его словам, нигде не делали лучше, чем во Франции.
Пушки. Узнав об их роли при Форминьи в сражении против англичан, чей разгром привел опосредованным образом к гибели ее родителей, Жанна воспылала ненавистью к пушкам, которых, к слову сказать, никогда не видела. Бартелеми рассказал ей, как они выглядят.
– Убивать столько людей разом! Это и вправду дьявольское оружие! – объявила она, к большому удивлению своего мужа.
– Дорогая моя, это орудие нашего величия.
Величие Франции занимало его сутки напролет. «Сможет ли муж быть при рождении моего ребенка?» – спрашивала себя Жанна.
Раз или два она пригласила на ужин суконщицу, но ей было немного стыдно внезапно свалившейся на нее роскоши, навощенного паркета, затянутых тканью стен и серебряной посуды. Раз в неделю Жанна брала Сидони в баню, не обращая внимания на то, что там частенько встречались женщины легкого поведения. Смыв с себя итальянское мыло, они натирались самыми дорогими ароматическими веществами вовсе не из кокетства, а потому, что не было лучшей защиты от паразитов. Камфора уничтожала вшей, кедровое масло отпугивало блох, а вместе они были грозой клопов. В особняке Барбет Жанна окуривала белье и платье, вызывая неуемный кашель прислуги. Зато первый же опыт оказался на редкость удачным: с окуренного ароматическими маслами балдахина кровати посыпались испускающие дух клопы.
Ожидая дитя, Жанна просто помешалась на чистоте, и это в городе, где от людей разило потом, а в канавах встречались плоды несчастной любви.
– Паразиты для тела – то же, что смертные грехи для души! – заявляла она ошарашенным слугам.
У отца Эстрада Жанна спросила, как ей пополнить образование; тот рекомендовал учителя грамматики и закона Божьего.
– Для женщины довольно уметь читать и писать. Зачем им учиться дальше? Вспомните историю Евы в раю! Она привела мир к грехопадению. Науки только отвращают женщин от Господа и от супругов.
Жанна мысленно послала его ко всем чертям.
К ней явился учитель: запаршивевший человечек, набитый заумными выражениями и что-то бормочущий на латыни. С него было нечего взять, кроме умения писать получше и знания нескольких правил грамматики. Устав от непрошеных рассуждений о Троице, пресуществлении тела Христова и смертном грехе, печатью которого отмечена каждая женщина, Жанна попросила познакомить ее с начатками географии. С тем же успехом она могла попросить у него преподать курс алхимии. Учитель вытаращил глаза и поведал, что солнце вращается вокруг земли, а Господь сотворил семь морей, вот так. На востоке живут желтушные люди и те, что скачут на одной ноге, на западе расположен Финистер, на севере – Туле и вечные льды, а на юге люди черные, словно сам дьявол.
Назавтра Жанна сослалась на нездоровье и распрощалась с беднягой.
Однажды она подумала, не съездить ли в Ла-Кудрэ, но отбросила эту мысль. Ее появление там будет сродни чуду, и она только ранит сердца простых людей, которые помнят ее крестьянкой, а не госпожой. Кроме того, она вряд ли вынесла бы долгую дорогу.
– Господин мой, – сказала Жанна однажды Бартелеми, – теперь, когда ты помощник самого коннетабля де Ришмона, я прошу тебя о милости. Я хотела бы, чтобы ты установил к его пользе границы прихода Сен-Северен, не ущемляя притом прав общины Сен-Жюльен-Оспиталье.
Бартелеми удивился.
– Но это дело архиепископства, – заметил он. – Эшевен[20] не захочет обидеть клир.
– Он может его убедить. А что, если мне самой отправиться к королю с просьбой?
Бартелеми улыбнулся.
– Госпожа баронесса, – улыбнулся он чуть насмешливо, – я разузнаю, что можно сделать, дабы угодить вам.
Через две недели Жанне нанес визит отец Мартино.
– Дочь моя, – сказал он, – я хочу отдать должное вашей набожности, доброте и настойчивости. Этим утром я получил распоряжение эшевена, подтвержденное архиепископством и касающееся границ прихода Сен-Северен. В них включена улица Галанд и еще пять других улиц. Это весьма утешительно. Я прошу вас принять этот дар в память о решении, в принятии которого вы, без сомнения, сыграли важную роль.
С этими словами священник вынул из кармана четки с серебряным крестом и вложил их в руку Жанны. Потом он внимательно посмотрел на нее.
– Смею ли я, так сказать, foras officium,[21] признаться, что вы меня удивляете?
Жанна с улыбкой ждала продолжения.
– Я знаю вашу историю. По правде сказать, она не предвещала ничего хорошего. Вам только сравнялось пятнадцать, а это скорее возраст глупостей, чем добродетельных деяний. Между тем ваши ум и проницательность, подкрепленные добрыми советами, позволили в несколько дней совершить то, чего нам не удалось сделать за двадцать лет. Приходится заключить, что воля в союзе с умом должна быть признана одной из главных добродетелей этого мира.
Жанна не очень-то понимала, что такое добродетель, но слова священника ее позабавили.
– Пусть брачный союз укрепит вашу душу, дочь моя, – сказал отец Мартино. – Если я вам понадоблюсь, дайте знать немедленно. Я сделаю для вас все возможное.
С этими словами священник встал и удалился.
«Зачем вообще я просила за отца Мартино», – подумала Жанна. Она не знала ответа, но понимала, что приобрела союзника. Настроение короля переменчиво, благосклонность Церкви незыблема. Что же, это был расчет? Да нет, она просто одарила свой приход, ставший, взамен Ла-Кудрэ, ее маленькой родиной.
В конце августа Карл отправился на охоту в Меэн-сюр-Йевр, что близ Буржа. В Боте-сюр-Марн его тяготили воспоминания. Король просил Бартелеми сопровождать его. Жанна в который уже раз осталась одна.
Бартелеми был сама нежность и щедрость. Когда вдруг оказывался дома. Но тело ее теперь не хотело любовных ласк.
Носить в себе другую жизнь, думала Жанна, это все равно что самой заново родиться.
– Ты что, волшебница? – спросил ее как-то раз вечером вернувшийся домой Бартелеми.
– Где бы мне этому научиться? А что случилось?
– Жак Кёр впал в немилость.
– Отчего?
– Он давал в долг направо и налево, так что, возможно, кто-то решил освободиться от долгов, избавившись от кредитора. А быть может, он просто слишком богат. Тридцать собственных домов, вдвое больше, чем у самого короля. А дворец в Бурже! Карлу такой и не снился. А теперь говорят, что он отравил Агнессу Сорель!